Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

class="p1">Голос был тихим, но таким, что спорить при детях стало бы жестоко. Алиса вышла вслед за ним, успев только бросить Мире короткий взгляд: я рядом. Девочка смотрела на неё огромными глазами и всё ещё держала птицу за спиной.

В коридоре Рэйнар закрыл дверь.

Не хлопнул. Не ударил. Именно закрыл — аккуратно, страшно сдержанно.

— Я запретил говорить о башне.

— Я не спрашивала о княгине.

— Вы позволили моему сыну говорить.

— Он сам сказал одно слово.

— После ваших игр.

— После того, как впервые за долгое время ему дали право не молчать.

Рэйнар повернулся к ней так резко, что Алиса невольно отступила на полшага.

— Вы думаете, это благородно? Разворошить то, от чего они едва не сошли с ума?

— Не используйте такие слова о детях.

— Не учите меня словам, когда речь о моей жене!

Голос его сорвался не в крик, но в нечто более опасное — в боль, которая слишком долго притворялась приказом.

Алиса замолчала.

Перед ней стоял не только князь. Не только отец. Мужчина, потерявший жену в башне, где были его дети, и с тех пор, возможно, каждый день боявшийся узнать, что именно они видели. Или что именно сделали. Или что не смогли сделать.

— Простите, — сказала она тихо.

Он, кажется, не ожидал.

— За что?

— За то, что сказала слишком резко. Но не за то, что услышала Эйрана.

Рэйнар отвернулся.

— Башня закрыта.

— Я помню.

— Никто не входит туда.

— Кто закрыл её?

Он резко посмотрел на неё.

— Я.

— После смерти княгини?

— После того, как из неё вынесли моих детей.

Алиса сжала пальцы.

— Они были внутри?

— Они были у подножия лестницы. Мира смеялась. Эйран молчал. А наверху…

Он оборвал фразу.

Слишком много. Для него. Для коридора. Для второго дня знакомства.

Алиса не стала заполнять паузу.

Иногда уважение — это позволить человеку не договорить.

— Вы не подойдёте к башне, — сказал Рэйнар уже ровнее. — Ни сегодня, ни завтра, ни после Совета. Если дети начнут говорить о ней, вы остановите разговор.

— Нет.

Он медленно выпрямился.

— Что?

— Я не поведу их к башне. Не стану расспрашивать. Не буду давить. Но если они сами заговорят, я не скажу им, что их слова запрещены.

— Вы не понимаете последствий.

— Может быть. Но я понимаю, что молчание уже не спасло их.

Его лицо стало почти серым.

— А если правда окажется хуже молчания?

Алиса ответила не сразу.

За дверью детской галереи было тихо. Слишком тихо. Дети снова слушали. Она была уверена.

— Тогда им всё равно понадобится взрослый, который останется рядом, когда они её вспомнят.

Рэйнар смотрел на неё долго. В его глазах был гнев, но под ним — усталость, под усталостью — страх, под страхом — такая глубокая вина, что Алиса почти физически почувствовала её холод.

— Вы не знаете, каково это, — сказал он. — Смотреть на собственных детей и бояться спросить, что они помнят.

— Нет, — сказала она честно. — Не знаю.

Он закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, князь снова вернулся. Не весь — но достаточно, чтобы голос стал твёрдым.

— Башня под запретом.

— Я услышала.

— Госпожа Вейр.

— Да. Под запретом.

— И если я узнаю, что вы нарушили приказ…

— Вы отправите меня прочь после Совета. Или раньше.

— Раньше.

— Тогда мне придётся работать быстрее.

На этот раз его взгляд вспыхнул почти настоящей яростью.

Но дверь галереи приоткрылась.

В щели стояла Мира. Бледная, с птицей в руках.

— Не прогоняйте её.

Рэйнар замер.

Алиса хотела сказать девочке вернуться, но Мира уже смотрела на отца. Не на князя. На отца. И в этом взгляде было столько страха, что Алиса не смогла вмешаться.

— Мира, — сказал Рэйнар глухо.

— Она не ходила в башню. Мы сами сказали. Только чуть-чуть.

Рэйнар опустился перед дочерью на одно колено. Неловко, будто давно не делал так или запрещал себе.

— Я не сержусь на тебя.

Девочка посмотрела недоверчиво.

— На Эйрана?

— И на Эйрана.

— На Алису?

Пауза.

Алиса почувствовала, как этот маленький вопрос держит больше, чем кажется. Не её судьбу даже. Правило нового мира Миры: если взрослый говорит «не сержусь», значит ли это хоть что-то?

Рэйнар медленно произнёс:

— На Алису я… спорю.

Мира нахмурилась.

— Это как сердиться?

— Почти.

— Но не прогонять?

Он посмотрел на Алису. В этом взгляде было предупреждение, усталость и что-то ещё — нежелательное признание, что его дочь впервые за долгое время вышла из комнаты сама не от страха, а чтобы защитить кого-то.

— Пока нет, — сказал он.

Мира подумала.

— Хорошо.

И протянула Алисе руку.

Сама.

На глазах у князя.

Алиса приняла эту маленькую холодную ладонь так бережно, как если бы ей доверили хрупкую стеклянную птицу с недостающим крылом.

Рэйнар поднялся.

— До вечера распорядок остаётся в силе, — сказал он.

— Спасибо, папа, — прошептала Мира.

Слово ударило по нему сильнее любого обвинения.

Он не ответил сразу. Только кивнул, слишком резко, и ушёл по коридору, не оглянувшись.

Леди Берта, появившаяся у дальнего поворота, проводила его взглядом и впервые не сказала Алисе ни слова.

Вечером детская галерея изменилась ещё сильнее, хотя мебель почти не трогали. На столе лежали рисунки, пуговица, синяя лента, деревянный волк, несколько кубиков. У окна стояли две чашки с тёплым ягодным напитком, и Мира важно объясняла рыжебородому слуге, что столы иногда убегают, но только если им скучно.

Слуга слушал серьёзно.

Эйран сидел у дальнего края стола и рисовал.

Алиса сначала не мешала. День был слишком большим. В нём уже случились обед у окна, порог, снег, треснувший волк, Мирина ладонь, слово «Башня», спор с князем и маленькая просьба: не прогоняйте её. Любой взрослый устал бы. Дети — тем более.

— Спокойный вечер, — сказала она. — Сегодня без новых правил.

Эйран не поднял головы.

— Вы всё равно придумываете.

— Иногда.

— У вас много правил?

— Меньше, чем у леди Берты.

Мира, устроившая птицу на подоконнике, сказала:

— Правила Алисы не кусаются.

— Пока, — буркнул Эйран.

Алиса села напротив него.

— Что рисуешь?

Он хотел закрыть лист, но почему-то не закрыл. Только положил руку на нижнюю