Любовь и смерть - Элис Вайлд

– Тогда помолимся, чтобы тебе никогда не пришлось доставать его из ножен. – Ее резкий и непривычно серьезный голос приземляет меня, заставляя слушать внимательнее. – Но все же, если тебе придется его использовать, не колеблись. Бей сильно и точно… и прошу тебя, ради всего сущего, не дай ему попасть не в те руки.

Тревога в ее голосе не ускользает от меня, и я принимаю ее наставления близко к сердцу.

Я получила дар Смерти и возможность изменить судьбы.

10

Цербер

Я стою в центре пустой арены и, сжав зубы, в очередной раз осматриваю пыльный пол.

Я уже обыскал все залы, комнаты, трибуны и близлежащие улицы. Черт возьми, я раз двенадцать прошел по своим же следам, но все равно не смог найти ни единого доказательства того, что отец Хейзел был здесь.

Я даже не могу взять его след.

Я не знаю, на что рассчитывал, придя сюда, но уж точно не ожидал не найти ничего.

Я фыркаю, видя облачко пыли. Делаю шаг назад и, услышав легкий хруст под ногой, тут же останавливаюсь.

Присаживаюсь на корточки и, смахнув толстый слой грязи, вижу рваный клочок бумаги. Я верчу его в руке, подношу к носу и глубоко вдыхаю.

Запах Хейзел невозможно спутать ни с чем. Теплый и светлый, как прекрасный летний день.

Наверное, это остатки той записки, которую я передал ей прямо перед судом… Но, если эта бумага все еще хранит ее аромат, почему я не могу найти следов ее отца?

Теперь, раздумывая над этим, я понимаю: у меня нет никаких доказательств того, что здесь вообще кто-то был, кроме нее. Будто кто-то стер все следы.

Странно.

Я сжимаю губы в тонкую линию, когда поднимаюсь и медленно разворачиваюсь вокруг себя в надежде найти хоть что-то новое. У меня нет времени обшаривать весь Подземный мир в поисках этого смертного, хотя мне бы очень хотелось сделать это ради нее.

Смахнув волосы со лба, я снова делаю глубокий вдох, пытаясь обрести равновесие.

Черт, как бы мне хотелось обратиться в зверя и забыть обо всем, но боги знают, что это последнее, что мне следует делать… хотя бы ради маленького ягненка.

Иначе она станет жертвой.

И пусть кровь все еще кипит прямо под кожей, осознания того, к чему может привести обращение, достаточно, чтобы удерживать чудовище на цепи.

По крайней мере, пока что.

Бумага хрустит в моей руке, когда пальцы сжимаются в кулак, возвращая меня в реальность.

Сейчас есть куда более важные вещи, о которых стоит беспокоиться, чем обрывок бумаги. Засунув остатки листа в карман, я собираюсь уходить. Но вдруг замираю.

Принюхиваюсь, жадно втягивая воздух. И с изумлением чувствую едва уловимый, но очень знакомый запах.

– Персефона, покажись, – кричу я, но в ответ меня встречает тишина.

Я жду еще несколько секунд и раздраженно выдыхаю. Мне не до игр.

Снова иду к выходу и вдруг краем глаза замечаю быстрое движение. В воздухе что-то промелькнуло, что-то слишком быстрое, чтобы я смог это распознать. Я сразу поворачиваюсь туда, но ничего не вижу.

– Персефона, – снова окликаю я, на этот раз с предупреждением. – Ты все равно не можешь скрыть свое присутствие от меня. Что тебе нужно?

Мой голос эхом разносится по арене. В ноздри бьет густой, тяжелый и настолько приторный аромат, что он оседает на задней части языка.

Я ошибся. Этот запах мне не знаком.

Мягкие ароматы весны сменяются духом гниения. Она больше не пахнет жизнью – это запах увядания и разложения.

– Я хочу помочь, – тихо шепчет она мне на ухо.

– Помочь, – горько усмехаюсь я, поворачиваясь на голос, но никого не вижу. – Кому?

– Смертной.

– Разве ты уже не причинила достаточно вреда?

– Вреда? Уж если говорить о вреде, то ты точно поступил хуже меня, – доносится голос Персефоны, пробуждая во мне щемящее чувство вины.

– Хуже тебя? – со злобной усмешкой отвечаю я. – Вот как? Кстати, когда ты собиралась раскрыть мне роль смертной во всем этом?

– Ее роль?

– Да. Прекрати изображать наивность, – рычу я. – Итак, спрашиваю снова: когда ты хотела рассказать мне о роли смертной в сделке Аида?

Пауза.

– Я делала лишь то, что считала нужным.

– То, что ты считала нужным…

– Да, – прерывает меня богиня, и в ее мягком, спокойном голосе звучат стальные нотки. – Если бы ты был здесь… если бы ты видел, как нас терзает Аид, ты бы, возможно, все понял. Возможно, тогда ты бы стал тем хранителем, которым должен был быть, и нам бы не пришлось так мучиться.

Моя губа приподнимается, с отвращением обнажая клыки, глаза сужаются, пока я осматриваю арену, пытаясь найти ее.

– Ты ведь знаешь, что это было невозможно.

– Неужели ты так слепо предан моему мужу, что веришь в это?

– Предан? – фыркаю я, словно пробуя на вкус это горькое слово. – Думаешь, я правда поступаю так из преданности?

– А разве нет?

Кривоватая улыбка трогает уголки моего рта.

– Нет. Преданность подразумевает выбор, – холодно отвечаю я. – Несмотря на то, что обо мне говорят. Несмотря на то, что я позволяю им обо мне думать. Я не предан Аиду… я порабощен им, и это моя судьба. Думаю, ты и сама это прекрасно понимаешь.

Воздух вокруг меня начинает мерцать и сгущаться, и я ощущаю присутствие богини кожей настолько сильно, как будто на листья упали тяжелые капли росы. Я чувствую ее движения. Воздух накален до предела, тревожная тишина на краткий миг наполняет пространство. И вдруг она предстает передо мной, всего в нескольких шагах, окруженная облаком лепестков.

Персефона подходит ближе, ее волосы мягкими волнами струятся по плечам. Она пристально смотрит мне в глаза, и я с удивлением замечаю в ее взгляде страх.

– Тебе не следует произносить вслух такие вещи, – говорит она спокойным, но настороженным тоном.

Я поднимаю бровь в ответ на ее предупреждение, мой взгляд становится жестким.

– Почему? Я говорю правду и не боюсь гнева Аида.

– О, а вот его тебе следовало бы бояться, – шепчет она. – Он, возможно, не сможет убить тебя, но эта роскошь некоторым доступна. Будь осторожнее, Цербер. Даже нечто столь безобидное на первый взгляд, как несколько слов, может разрушить целое царство.

Что-то в ее голосе вселяет в меня беспокойство.

– Что ты пытаешься мне сказать?

– Смертная не имеет никакого отношения к сделке Аида с Мойрами.

– Но мне сказали…

– Она – часть моего договора.

* * *

Потрясенный я молча смотрю на Персефону, пытаясь собраться с мыслями, и впервые вижу нечто большее, чем кажется на первый