Вернись моим светом - Алёна Шахнина

трудом оторвав взгляд от фотографии, я заблокировал экран и снова посмотрел на темные окна. Она, возможно, уже спит. Или нет. Я мог отдать ей телефон утром, перед работой, но уже уверенно шел к подъезду и принудительно открывал дверь.

Я поднялся на второй этаж и застыл перед дверью. Наверное, это плохая идея врываться в такое время, даже чтобы отдать утерянную вещь. Нерешительно поднес сложенную в кулак руку и постучал костяшками. Подождал несколько секунд, но за дверью не донеслось ни звука, и я постучал ещё раз.

Послышался шум, потом щелкнул замок, и я отступил от двери. Через образовавшуюся щель выглянула Василиса. Я сначала, совершенно не контролируя себя, окинул взглядом ее фигуру, спрятанную за тонкой короткой пижамой. Потом заставил себя смотреть на лицо, и первое, что я заметил — заплаканные глаза.

— Ник? — тихо произнесла она хриплым голосом.

— Ты телефон выронила в машине.

Я протянул ей телефон, и она схватила его, касаясь моих пальцев.

— Спасибо, — сказала Вася, не встречаясь со мной взглядом. — Там будильник, утром проспала бы.

Я отпустил телефон, и она прижала его к себе. Поежилась от сквозняка, тянущегося от окна, и хотела уйти. Внутри крикнула старая привычка или новая зависимость — я не понимал, но обдумывать было некогда.

Сделав шаг к Васе, я схватил её за локоть, заставляя остановиться. Она замерла, обернулась и, наконец, посмотрела на меня. Не теми глазами, что светились на фотографии. Грустными, с застывшими капельками слез на нижнем веке.

— Что с тобой? — Я не отпускал холодную руку, крепко взявшись за неё пальцами.

— Что? Ничего.

Вася попыталась мягко высвободить руку, чтобы вернуться домой и продолжить терзать себя. И я должен был отпустить её, позволить уйти, потому что это не мое дело, мне нужно держать дистанцию, не подпускать к себе и не подходить самому. Вот только тело совсем не слушало разум, рука потянула Васю на себя, заставляя выйти на площадку.

— Ты плакала. Я вижу.

Она посмотрела на меня, тут же скуксилась, и по щекам потекли слезы. Ладонями быстро закрыла лицо, и зарыдала так, что мне стало больно. Не позволяя себе думать — что правильно, а что — нет, я прижал Васю к себе и затолкнул в квартиру. Дверь позади захлопнулась, погружая коридор и нас в темноту.

Всхлипы и дрожь рвали сердце на кусочки, убирая на задний план обиды, решения, оставляя только чувства. Желание утешить, защитить, помочь. Я крепче обнял Василису за спину, пока она вжималась лицом в мое плечо.

— Я неудачница, — тихо сказала она, задыхаясь от слез. — У меня ничего не получается. Я всё потеряла. Всё!

Я хотел сказать, что не всё. Что я здесь. Я рядом. И готов быть рядом, если она пообещает больше никогда не уезжать. Но молчал. Лишь бешеный стук сердца говорил за меня — о моем волнении, о переживаниях и реакции на эту вынужденную близость.

Вдали коридора вспыхнула полоска света, и сразу раздались шаги. Открылась дверь, и в нашу сторону удивленно посмотрела мама Василисы. Она туго завязывала пояс халата, пытаясь сонными глазами рассмотреть, что происходит.

— Никита? Что случилось? — тихо сказала тетя Таня.

Вася от голоса матери резко втянула воздух носом и вздрогнула. Её пальцы сильно сжали мою футболку, будто боясь, что я оттолкну и уйду.

— Все нормально, теть Тань, — ответил я.

— Точно? — Она окинула нас взглядом, задержавшись на дрожащей спине дочери.

— Да, отдыхайте.

Тетя Таня ещё пару секунд смотрела на нас, потом медленно отступила назад и скрылась в комнате. Только когда дверь закрылась, и в коридоре снова стало темно, Вася разжала пальцы. Но дрожать не перестала.

Придерживая за плечо, я подтолкнул ее к комнате. Василиса покорно двинулась с места, медленно успокаиваясь.

В её комнате ничего не изменилось за восемь лет, и я по старой памяти довел Васю до кровати. Заставил лечь и накинул сверху одеяло. В окно, то самое, на которое я всегда смотрел, падал яркий лунный свет, не давая заплаканному лицу спрятаться в тени.

Глава № 21 Василиса

Я проснулась под звонок будильника с ощущением, что кто-то тяжелый сидит на моей голова. Череп сдавливало со всех сторон огромными тисками, а отекшие веки почти не поднимались. Вчерашний вечер приходил обрывками, я не могла понять — сон это или нет. Думать было больно.

С трудом оторвав неподъемную голову от подушки, я села. Дождалась, пока невидимые молоточки перестанут стучать по мозгу, и встала. С трудом передвигая ногами, дошла до душа, и прохладная вода сделала чуть лучше. Только в зеркало смотреть не хотелось — как замазывать огромные мешки под глазами я не знала.

На кухне меня уже дожидалась кружка с кофе. Мама заботливо пригласила меня за стол, и я даже не успела удивиться приготовленному мне завтраку, как передо мной оказалась тарелка с бутербродами. Кругляшки батона, майонез, ломтики огурцов и ветчина — всё как я люблю.

— Спасибо, — сказала я и мой голос оказался хриплым, будто натертый песком.

Аромат свежесваренного кофе обволакивал пазухи носа, проникая сразу в больную голову. Думать не хотелось ни о чем, и то, что в этом доме появился настоящий, а не самый дешевый кофе, я тоже пропустила мимо внимания. Родители сидели за столом молча, лишь громко дышал отец и водила пальцем по блюдцу мама.

Я уткнулась в кружку, откуда поднимался теплый кофейный пар, касаясь лица. Настроение было странным — хотелось плакать и ничего не делать одновременно.

— Василиса, что у тебя случилось? — тихо спросила мама, вырывая меня из пустоты.

Я медленно подняла голову и посмотрела в материнские глаза, смотрящие с беспокойством. Рядом с ней с таким же видом сидел отец. Это было… непривычно.

— Ты и Никита вчера, — подтолкнула меня мама после моего молчания. — Ты так плакала.

Значит, не приснилось все-таки. Он действительно приходил, успокаивал, сидел со мной. Это так неожиданно, после холода с его стороны с момента моего возвращения.

— Все нормально, я хочу назад, но, чтобы у меня ничего не развалилось.

Я произнесла эти слова так легко, будто при этом меня не сковывало болью. Будто мне не хотелось кричать от бессилия, от несправедливости жизни и мира вокруг. Будто я не потеряла всё по своей вине. И это самое обидное. Я бы могла обвинить другого, списать на тех, кто воспользовался моей доверчивостью. Но во всем виновата только я.

— Почему ты не хочешь попробовать здесь? — сказал отец.

— А что мне здесь делать, пап? — почти крикнула я. — Вы делаете вид, что всё в порядке. Ваше безразличие… съедает меня!

Мама ахнула, откинувшись на спинку стула. Отец нахмурился и закрутил в руках ложку.

— Почему? — спросила я и сглотнула. — Почему вы меня отпустили? Почему не остановили? Зачем позволили погрязнуть в том, в чем я совсем не разбиралась?

— Мы верили