Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Если хочешь узнать, куда я направлю нож после того, как разрежу ночную рубашку. Если хочешь узнать, что останется на твоей коже, когда я уйду. Если хочешь услышать мой голос, когда я буду описывать это — медленно, подробно, без утайки.

Ксеро.

P.S. Теперь, когда у тебя есть мой номер, ты можешь прислать мне видео. Я хочу видеть, как сильно ты любишь мой член. Хочу видеть, как ты берешь его в рот, как проводишь языком по пирсингу, как смотришь на камеру, представляя, что это я трахаю твое горло. Хочу видеть твои пальцы внутри себя, мокрые, блестящие, движущиеся в том ритме, в котором ты хочешь, чтобы двигался я.

Пришли мне видео, Аметист. Я в тюрьме смертников, и у меня нет ничего, кроме твоих писем и моих фантазий.

Не дай мне умереть голодным.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Что, черт возьми, Релейни думает, что ей известно?Я так старательно изображаю невинность, что позволяю ей скользнуть за занавеску с бусинами. Пластиковые трубочки сталкиваются со звоном, похожим на стук костей, и на мгновение я вижу ее силуэт — тонкий, колеблющийся в дрожащем свете лавовых ламп.

Любопытство жжет меня изнутри. Это не просто интерес — это голод, огонь, который разгорается в груди и толкает вперед, заставляет ноги двигаться, раздвигает бусины, как занавес над сценой. Все планы отсидеться в ее свободной комнате, закрыть глаза и притвориться, что меня не существует, сгорают дотла.

Я должна знать, что она видела.

Я следую за ней в помещение, которое в два раза больше моей гостиной. Здесь темно, если не считать свечей в правой части комнаты у окна. Они стоят на алтаре — настоящем алтаре, с выцветшим бархатом и потемневшим от времени деревом — среди напольных часов, которые давно не идут, хрустальных шаров, покрытых пылью, и карт Таро, разложенных веером, как приглашение.

В центре комнаты на полу сидят четверо мужчин.

Они расположились вокруг круглого стола, скрестив ноги на вытертых подушках, и все как один смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Я бросаю взгляд налево — там, у стены, вповалку лежат по меньшей мере три матраса королевского размера. Они завалены подушками, скомканной одеждой, выцветшими одеялами и прочим хламом, который собирается в домах людей, слишком уставших, чтобы убирать.

Если бы я не была так одержима желанием выяснить, что Релейни видела прошлой ночью, я бы задалась вопросом, почему она приютила четверых мужчин в своей гостиной. Ее дом намного больше моего, в нем есть свободные комнаты, кровати с нормальными матрасами и двери, которые закрываются.

Но она держит их здесь. На полу. Как собак.

Я делаю шаг вперед. Слишком раздражена ее загадочным обвинением, чтобы обращать внимание на гостей. Я смотрю на ее затылок — светлые волосы собраны в пучок, который напоминает мне семечко одуванчика, готовое рассыпаться от малейшего дуновения.

— Что, по-твоему, я сделала?

Она оборачивается. Длинные ресницы трепещут, как крылья мотылька.

— Твой подкаст, — отвечает она.

Ее голос эхом разносится по комнате, отражается от стен, заставленных книгами, от низкого потолка, от напряженных спин четверых мужчин.

— Разве ты не пыталась спасти душу своего убийцы? Кстати, у тебя не получилось. Я бы справилась лучше.

Я хмурюсь.

Она говорит о моей прямой трансляции? О том видео, которое стало вирусным? Я не вела подкасты с тех пор, как его казнили.

— Музыка, которую ты включала, когда зачитывала его последнее письмо, — добавляет она, отвечая на мой незаданный вопрос. — Она называется «Ода грешнику».

— О.

Я потираю затылок. Стараюсь не выдать облегчения, которое накатывает теплой волной.

Она не видела, как я тащила мертвое тело через задний двор. Она не знает о Джейке.

— То, что ты сказала о спасении души Ксеро… — Я подбираю слова осторожно, будто иду по минному полю. — Это вообще возможно?

Она указывает на четверых мужчин, сидящих за столом.

— Мы с моими аколитами покажем тебе дорогу.

— Вы что, жрица или кто-то в этом роде?

Я смотрю на незнакомцев. Они смотрят на меня. Никто не моргает.

Релейни указывает на широкоплечего мужчину с длинными волосами и всклокоченной бородой. Он мог бы показаться привлекательным, если бы не этот взгляд — голодный, оценивающий.

— Это Чаппи. Он учится быть медиумом.

Затем она указывает на рыжеволосого мужчину гораздо меньшего роста. На нем толстые черные очки, линзы которых увеличивают глаза до размеров блюдец.

— Третий глаз Иезекииля уже открыт.

Мой взгляд переходит на двух высоких черноволосых мужчин, которые сидят чуть поодаль. Братья. Я уверена на сто процентов — одинаковый разрез глаз, одинаковый изгиб бровей, одинаковое выражение легкого презрения к происходящему.

Релейни не представляет их.

Тот, что покрупнее, поднимает руку.

— Я Спарроу. — Он кивает на брата. — А это Уайлдер.

— Привет, — говорю я.

Релейни подходит к столу. Расталкивает братьев локтями, грубо, без предупреждения. Оба встают и прижимаются к стене, как провинившиеся школьники.

Я хмурюсь, но не спрашиваю, почему она так груба. Может быть, они засиделись. Может быть, она устала от их присутствия в своем доме.

Она жестом приглашает меня сесть на освободившуюся подушку.

Я бросаю на братьев извиняющийся взгляд. Они качают головами — синхронно, как в танце. Привыкли.

— Ну же, дорогая. — Релейни подзывает меня, и браслеты на ее запястьях звенят, как колокольчики на ветру.

Я опускаюсь на подушку рядом с братьями.

Чаппи протягивает мне свою большую руку.

— Привет.

Я пожимаю ее. Ладонь у него грубая, в мозолях.

— Приятно познакомиться.

— Мне тоже, детка. — Он понижает голос до интимного шепота.

Релейни перегибается через стол. Целует Иезекииля — быстро, привычно, собственнически. Бросает на Чаппи лукавый взгляд.

Чаппи подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев.

Я отстраняюсь. Быстро, резко. Я не собираюсь впутываться в их семейные разборки.

— Ты что-то говорила о загробной жизни? — спрашиваю я, глядя только на Релейни.

— Конечно. — Ее голос снова становится хриплым шепотом, интимным, заговорщицким. — Ксеро Гривз пережил тяжелую смерть и стал причиной многих других. Поэтому его дух застрял между мирами. Мой долг как спиритуалистки — направить его в нужное место упокоения.

Я склоняю голову. Смотрю на скатерть — выцветшую, в пятнах от воска и вина.

Есть причина, по которой я избегаю свою соседку.

Спиритизм, души, сверхъестественное — все это чушь. Когда мы умираем, вместе с нами умирает наш разум. Конец. Ничего.