Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Чего мне будет стоить упрямство? Еще больше преследований. Еще больше жутких сообщений. Еще больше поводов вызвать полицию. Еще больше шансов, что кто-то узнает, что я сделала прошлой ночью.

— Это правда ты? — хриплю я.

Один стук.

— Ты вернулся, чтобы поставить точку? Потому что я могу все объяснить.

Два стука.

— Нет? Тогда чего ты хочешь?

Новая серия ударов. Длинные интервалы между ними, сложные комбинации. Я поворачиваюсь к Иезекиилю. Он наклоняет голову, глаза за толстыми стеклами очков все еще закрыты.

— Что он говорит? — шепчу я.

Иезекииль морщится.

— F… U… C… K… Пробел. K… I… L… L… Пробел. C… L… A… I… M…

Уайлдер давится бренди.

Бутылка выскальзывает из его пальцев и с грохотом падает на пол. Осколки стекла разлетаются по всей комнате, сверкают в дрожащем свете свечей. Спарроу бьет брата кулаком по спине — сильно, отчаянно, на его лице паника.

Никого из сидящих за столом, похоже, не беспокоит, что кто-то из их друзей задыхается.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

Два стука.

Я с ним не разговаривала.

Спарроу выпрямляется. Прислоняется к стене и вяло показывает мне большой палец вверх.

— P… U… S… S… Y, — добавляет Иезекииль.

— О боже, — говорит Релейни.

Ее щеки краснеют.

— Кого ты хочешь убить? — спрашиваю я.

— Я теряю его, — говорит Релейни. — Пожалуйста, все, сосредоточьтесь.

Я снова закрываю глаза.

Внутри все сжимается от тревоги.

Насколько все это реально?

Шерстяная скатерть щекочет ладонь. Палец Чаппи касается моего. Никто в комнате не может быть источником стука — я вижу всех, их руки на столе, их лица в свете свечей. И я сомневаюсь, что Иезекииль притворяется. Его лицо слишком искажено усилием, голос слишком напряжен.

Это тюремный надзиратель. Какой-то мужчина в тюрьме, который помешался на мне и моих письмах, пропитанных запахом моей киски. Он проанализировал каждое мое движение. Предсказал, что мне больше некуда будет бежать. Проследил за мной до дома Релейни и теперь стучит в стены, чтобы досаждать мне.

Это притянуто за уши. Стал бы человек с постоянной работой и нормальной жизнью вламываться в дом моей соседки, прятаться в стенах и выстукивать азбукой Морзе «fuck kill pussy»?

А может, это и правда Ксеро.

Может быть, он злится на меня за то, что я испортила его последние часы. Может быть, он вернулся, чтобы преследовать меня, мстить, требовать ответов.

Я сейчас вижу всякое безумное дерьмо. Трупы на заднем сиденье. Призраков в окнах. Фигуры в капюшонах, которые следят за мной из темноты.

Почему объяснение происходящего должно быть логичным?

Я не виню Ксеро за его гнев. Но я не понимаю, что за чушь — убийство и претензии?

Если призраки ни к чему не могут прикоснуться, откуда этот стук?

— Ты вернулся, дух? — спрашивает Релейни.

Взрыв.

Я резко открываю глаза. Поворачиваюсь.

Из стереосистемы вылетают искры — фейерверк в миниатюре, золотые брызги на фоне темных обоев. Один из матрасов у стены загорается.

— Черт.

Чаппи вскакивает с подушки. Его массивное тело опрокидывает стол, и карты Таро разлетаются по комнате, как испуганные птицы. Он бежит через всю комнату, хватает одеяло и набрасывает на огонь.

Иезекииль потягивается. Медленно, словно просыпаясь от глубокого сна. Встает и идет на помощь собрату.

Релейни хлопает меня по плечу. Я вздрагиваю.

— Не беспокойся об этом. — Ее голос спокоен, почти скучающ. — Духовная активность вызывает электрические разряды. А тот, кого мы вызвали сегодня вечером, был очень мощным.

Пауза.

— Мне жаль, что мы не смогли упокоить Ксеро. Но мы можем попробовать еще раз завтра вечером.

— Ты не возражаешь? — хриплю я.

— Для меня было бы честью стать героиней заключительной части твоего подкаста. — Ее ресницы трепещут.

— Хочешь, я покажу тебе твою комнату?

— Спасибо. — Я сглатываю. — За все.

К тому времени, как я снова встаю на ноги, братьев, которые присматривали за нами, уже нет.

ПЯТНАДЦАТЬ

Тюрьма штата Олдерни,

Дорогая Аметист,

Спасибо, что вчера ответила на мой звонок.

Я боялся, что ты не возьмешь трубку. Боялся, что испугалась, передумала, решила, что связь с мертвецом — плохая идея. Боялся, что я останусь один в этой камере, сжимая в пальцах холодный пластик телефона, слушая гудки до тех пор, пока охранник не постучит дубинкой по прутьям и не прикажет ложиться спать.

Но ты ответила.

Жаль, что у нас было так мало времени. Три минуты семнадцать секунд — я считал. Три минуты семнадцать секунд твоего голоса в моих ушах, и этого хватило, чтобы я забыл, где нахожусь. Забыл о решетках, о запахе казенной дезинфекции, о расписании смертников, висящем на стене. Ты говорила, а я закрыл глаза и представил, что мы в другом месте. В любом месте. В месте, где нет охранников, нет электрического стула, нет даты, вычеркнутой в календаре.

Разговаривать с тобой — все равно что вкушать райское наслаждение.

Осмелюсь ли я сказать, что твой голос так же прекрасен, как и твое восхитительное тело? Твой смех — как лепестки, падающие на воду. Твой шепот — как обещание, которое невозможно сдержать. Твое дыхание, когда ты замолкаешь в поисках нужного слова, — как предвкушение поцелуя.

Прошлой ночью я представлял, как лежу в постели, а ты прижимаешься ко мне.

Это была не моя тюремная койка с тощим матрасом и металлической сеткой, врезающейся в спину. Это была кровать — наша кровать, какой она могла бы быть в другом мире. Широкие простыни, мягкие подушки, твой запах на одеяле. Я хотел поцеловать тебя в висок, пока ты говорила со мной этим милым, сонным голоском, который бывает только у женщин, когда они уже на грани сна, но не хотят прощаться.

Ты что, пытаешься свести меня с ума?

Потому что это работает. Я до сих пор не могу забыть тот кадр. Ты в бордовом платье, кружево обрисовывает твою грудь, ткань струится по бедрам. Ты смотришь в камеру с этим выражением — невинным и порочным одновременно, как святая на витраже, которая знает все грехи исповедующихся перед ней.

Я хочу увидеть, что скрывается под этими кружевными чашечками.

Я хочу не просто мельком увидеть твою киску на экране телефона, когда пальцы дрожат и картинка смазывается. Я хочу насладиться ею. Хочу изучать ее, как карту сокровищ. Хочу запомнить каждую складку,