Бывшие. Любовь с осложнениями - Саяна Горская

Сердце пропускает удар, и я откидываюсь в кресле, массируя виски.

Чертыхнувшись, запрокидываю голову, слепо разглядывая линии на потолке.

Дерьмо…

Я знала, что подозрения оправдаются. Всё указывало на это. Но внутри, где-то глубоко-глубоко, была какая-то глупая, нерациональная надежда на чудо.

И вот она рухнула. Сгорела, истлела и развеялась по ветру прахом.

Я уже знаю, как Марина на это отреагирует. Знаю, потому что сама реагировала так же.

Марина молодая. Она хочет детей.

Противоречия пульсируют в голове. Как врач я понимаю, что нужна радикальная операция. Но как женщина…

Я знаю, что это такое — осознание того, что твой организм больше не способен дать тебе то, что должно быть твоим по праву. Что у тебя отнимают не просто орган, а возможность, мечту. Целую часть тебя.

Чёртово онко. Чёртово безжалостное онко. Оно никогда не спрашивает, приходит без приглашения и переворачивает всё с ног на голову.

В дверь стучат.

Быстро выпрямляюсь в кресле, стараясь собрать себя в единое целое. Делаю глубокий вдох. Натягиваю на лицо выражение профессионального спокойствия.

— Да, войдите.

Дверь приоткрывается.

Марина входит, аккуратно садится на самый краешек стула напротив, ставит сумку рядом. Подрагивающими пальцами разглаживает невидимые складки юбки. Ставит сумку на колени, снова отставляет и опять проходится ладонями по юбке.

Поднимает на меня взгляд.

В её глазах — растерянность, страх и надежда, которую мне сейчас предстоит растоптать.

— Евгения Сергеевна, вы уже получили результаты моей биопсии?

— Да.

Тишина.

Она разрастается, заполняя тревожными вибрациями пространство между нами.

Марина нервно сглатывает.

— Я поняла. Если бы я была здорова, вы бы не смотрели так, словно я вот-вот умру.

— Бросьте. Этого я вам не позволю.

— И… — Марина кусает губы. — Каковы мои шансы?

— Шансы есть. Мы обнаружили опухоль вовремя. Теперь главное — выбрать верную стратегию действия.

Марина медленно кивает.

— Хорошо. Тогда… объясните. Что нам нужно делать?

— Вам предстоит операция. Радикальная.

— Радикальная? Это что значит?

— Это значит полное удаление опухоли и вовлечённых структур.

— Вовлечённых структур? Это каких?

Под столом сжимаю пальцы, короткими толчками выдавливаю воздух через рот.

— Яичник. Матка.

— Что? — Глаза Марины распахиваются от изумления. — Вы хотите удалить мне матку?!

— Марина, мы должны минимизировать риск метастазирования.

— Но… Но ведь тогда я никогда не смогу стать мамой!

Заставляю себя не отворачиваться — выдерживаю этот пытливый, полный паники взгляд.

— Вы будете жить. А стать матерью можно разными способами. Суррогатное материнство, усыновление…

— Нет! — Кричит Марина и резко подскакивает со стула.

Кружит по кабинету, не находя себе места. Заламывает в отчаянии руки, откидывает с нервом волосы с лица.

— Нет! Нет, нет, нет…

— Марина…

— Вы обещали! — Разворачивается ко мне лицом, тычет в меня пальцем. Глаза её сверкают от гнева и слёз. — Вы сказали, что берёте меня под свою опеку! Что я стану мамой! Что рожу сама! Вы обещали!

Стискиваю зубы.

Да-да, все стадии принятия.

И часто на долю врача выпадает отрицание и гнев.

Человек, словно дикий зверь, загнанный в клетку недугом, ищет способы, чтобы выпустить пар.

— Марина, я прошу вас прекратить истерику.

Она делает шаг к столу.

С хлопком припечатывает к нему ладони.

Наклоняется ближе.

— Можно ли сделать операцию, не удаляя матку?

— Гипотетически… можно.

Марина тут же выпрямляется, в глазах снова вспыхивает надежда.

— Значит, делайте!

— Марина, послушайте, это сложнейшая операция, почти ювелирная работа, требующая высочайшего мастерства. И даже если её проведут идеально, она не гарантирует полной ремиссии.

Марина медленно оседает на стул.

— То есть, если я решусь сохранить матку, я могу умереть?

— Да.

— Но и полное удаление не даёт мне гарантий?

Я не отвечаю.

Её лицо бледнеет.

Она резко прикрывает глаза ладонями, сжимается в комок, дышит тяжело и сбивчиво.

— Боже…

В моей груди всё сворачивается в тугой морской узел.

— Марина, я хочу, чтобы вы знали… — сглатываю, подбирая слова. — Я прекрасно вас понимаю.

Она вскидывает голову.

— И что? Это должно меня успокоить?

— Я знаю, что это значит для вас.

— Нет, вы не знаете, — её тонкие пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Голос срывается, дрожит, но в глазах вспыхивает упрямство, присущее человеку, которому слишком часто приходилось бороться за своё счастье.

Марина судорожно вздыхает, будто набирает воздуха перед тем, как нырнуть на дно.

— Когда мне было шестнадцать, мама забеременела. Я… Я так ждала этого ребёнка. Представляла, как буду его нянчить, учить первым словам, как буду защищать, помогать, любить. Но… — она зажмуривается на секунду. — Всё пошло не так. Были осложнения. Операция. Врачи не смогли… — глотает комок в горле. — Ни её, ни малыша. После этого мой отец сломался. Он пил, он умирал медленно, по кускам, день за днём. А я просто… Пыталась выжить в этом доме, который стал холодным, пустым, чужим. В последнюю ночь, когда мама была ещё в сознании, она взяла меня за руку и сказала: «Ты вырастешь и станешь прекрасной матерью… Я знаю, у тебя будет счастливая семья». И я поклялась, что исполню её слова, — Марина переходит на шёпот. — Я к этому шла. Я мечтала об этом всю свою жизнь. А теперь… Вы хотите забрать у меня всё. И когда вы говорите «вы будете жить» я слышу лишь «ваша мечта мертва».

Я сама на волоске от срыва.

На морально-волевых держу себя в руках.

— Марина, я хочу спасти вам жизнь. Если мы оставим матку, риск распространения метастазов возрастёт. Мы не можем этого допустить.

Марина горько усмехается, качает головой.

— Простите меня, Евгения Сергеевна, но я откажусь от операции.

— Марина…

— Или вам придётся найти способ и врачей, которые смогут удалить опухоль, не трогая матку. — Она поднимается со стула, сжимает ручку сумки так, что белеют костяшки пальцы. — Я не позволю, чтобы всё, ради чего я жила, оказалось напрасным.

Марина уходит.

Я остаюсь в пустом кабинете.

И глухая, ноющая боль заполняет грудную клетку.

Слишком знакомая боль.

Выключаю компьютер, запираю кабинет. Выхожу в коридор, отдаю ключи Оле.

— Вы всё?

— На сегодня да.

— Евгения Сергеевна, всё хорошо? — Оля хмурится.

Устало улыбаясь, игнорирую вопрос и иду в раздевалку.

Там переодевается медсестра Света. Вытаскивает из шкафчика свёрнутый шарф, встряхивает его и наматывает на шею.

— Евгения Сергеевна, вы сегодня какая-то уставшая.

— Ага, день выдался не из лёгких, — расстёгиваю пуговицы медицинской рубашки.

— Кофе будете? Я могу из автомата принести.

— Нет, спасибо. Хочу домой.

Она кивает, поправляет волосы перед зеркалом.

Снимаю рубашку, аккуратно вешаю на плечики и убираю в свой шкафчик. Достаю свитер.

Дверь в раздевалку с грохотом распахивается.

Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь — и застываю.

Богдан