Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

Илария подняла подбородок.

— Вы цепляетесь за формальности.

— Нет. Я спрашиваю, почему вы так спешите занять дом, который сам ещё не признал, кого предал.

Селеста шагнула вперёд.

— Довольно. Ты пришла сюда без титула, без венца, без права…

Двери зала открылись.

И вошли дети.

Сначала Рен.

В новом тёмном жилете с широкими разрезами для крыльев, которые Брина перешила так аккуратно, что даже столичный портной не нашёл бы повода фыркнуть. Его серебристые крылья раскрылись не полностью, но достаточно, чтобы свет кристаллов пробежал по тонким жилкам.

За ним — близнецы Эна и Лисс. Их знаки под ключицами сияли сквозь тонкую ткань воротников, не прячась, не извиняясь за своё место.

Потом мальчик из конюшни, сиявший мягким золотым светом — уже не во сне, а наяву, смущённо, но упрямо.

И ещё дети Белой Ивы.

Те самые, чьих имён не было в парадных списках. Те, кого прятали, отправляли в дальние комнаты, называли неправильными, слабыми, лишними.

Они вошли не толпой.

Строем.

Не военным — домашним. Так идут дети, которым страшно, но которые знают: впереди их ждёт тот, кто не отступит.

Последней вошла Мира.

И, судя по её лицу, она была готова объяснить любому советнику, что дети оказались здесь исключительно потому, что «случайно сели не в ту карету», а спорить с ней — себе дороже.

Эвелина не сразу смогла вдохнуть.

Рен остановился посреди зала.

— Мы не хотели мешать балу, — сказал он громко.

Мира закрыла глаза.

— Начал отвратительно, — прошептала она.

Но Рен продолжил:

— Но если здесь говорят о будущей хозяйке Арданов, то пусть знают: леди Эвелина первая сказала, что мои крылья не позорные.

Эна вышла рядом.

— Она сказала, что наши знаки настоящие.

Лисс добавила:

— Даже если они не там, где старшие привыкли их видеть.

Маленький светящийся мальчик посмотрел на Эвелину и сказал:

— А мне она дала имя в доме, хотя я сначала не хотел говорить.

Зал молчал.

Это было уже не просто зрелище.

Это было обвинение.

Живое, маленькое, упрямое обвинение всем взрослым, которые годами умели не замечать детей, пока их слабость не портила родовые книги.

Эвелина шагнула к ним.

— Кто привёз вас?

Рен вдруг стал очень заинтересован собственными сапогами.

Мира ответила сухо:

— Я. И если кто-то желает обсудить уместность появления детей на балу, я готова. После того как присутствующие объяснят уместность обсуждения их судеб без них.

Лорд Марвен неожиданно кашлянул.

Потом сказал:

— Дети имеют право быть заслушанными.

Селеста смотрела на них так, будто перед ней открылась пропасть.

Илария — хуже.

Она смотрела на Эвелину.

Потому что весь зал, ещё мгновение назад занятый её почти свадебным белым платьем, теперь смотрел не на будущую леди Ардан. Смотрел на женщину в тёмно-зелёном платье без драгоценностей. На ту, рядом с которой дети впервые не прятали свои крылья, знаки и свет.

Каэль стоял неподвижно.

Эвелина встретилась с ним взглядом.

В его глазах было то, от чего снова стало больно: гордость за неё. Открытая. Не спрятанная. Не запоздалая словами — живая, видимая всем.

Он повернулся к Совету.

— Я прошу внести в протокол: дети, находящиеся под защитой Белой Ивы, проявили устойчивые родовые признаки вне алтаря Арданов и без вмешательства старших домов. Это доказывает, что причиной их слабости было не происхождение, а отказ в признании.

Селеста резко сказала:

— Ты не имеешь права делать такие выводы без полного слушания.

— Тогда назначьте слушание, — ответил Каэль. — Полное. С открытием всех списков.

— Каэль.

— Всех, мать.

Илария тихо отступила на шаг.

Эвелина заметила.

Девушка впервые поняла: место хозяйки Арданов, которое ей обещали, может оказаться не троном, а раскалённым камнем, под которым слишком много спрятанных имён.

Бал закончился раньше срока.

Официально — из-за волнения детей.

На самом деле — потому что старшие дома не любили видеть правду при хорошем освещении.

Эвелина покинула зал вместе с детьми. Каэль остался — не потому, что отступил, а потому что лорд Марвен потребовал немедленного разговора с главой Арданов и архивариусом Ортом, которого уже вызвали во дворец. На прощание Каэль только склонился к Эвелине и сказал:

— Я приеду, как только смогу.

Она ответила:

— Не обещай. Делай.

Он кивнул.

Поздно ночью, когда Белая Ива снова приняла детей, согрела их, накормила и уложила, Эвелина сидела в кабинете над копией обгоревшей записи. Лира спала в соседней комнате — беспокойно, но без криков. Рен устроился у её двери, как и обещал. Мира дремала в кресле, утверждая, что «просто проверяет веки изнутри».

Стук в окно был тихим.

Эвелина подняла голову.

На подоконнике лежал конверт без герба.

Она открыла створку, забрала его и сразу узнала почерк Каэля.

Внутри была короткая записка и лист из родовой книги Арданов — не обгоревший, не повреждённый, вырванный недавно.

«Я нашёл это в закрытой книге брачных решений. Подпись под приказом о разводе — не моя. Но приказ датирован за два месяца до первого официального обвинения против тебя.»

Эвелина медленно опустилась на стул.

На приложенном листе стояла подпись Каэля.

Похожая.

Почти безупречная.

Но она знала его руку. Знала наклон последней буквы, знала, как он слишком сильно нажимал пером, когда злился, знала маленький разрыв в линии, который оставался после старой раны на пальце.

Это была подделка.

Развод готовили заранее.

Ещё до обвинений.

Ещё до того, как её назвали причиной угасания рода.

Ещё до того, как Каэль, возможно, сам понял, что его ведут к разрыву.

За дверью голубой комнаты Лира во сне тихо произнесла:

— Она выбрала новую хозяйку раньше, чем сломала старую.

Эвелина подняла глаза на тёмное окно.

А в отражении стекла за её спиной на мгновение проступило лицо Селесты.

Глава 6

Клятва, которую украли

Отражение Селесты в оконном стекле не моргало.

Эвелина стояла у письменного стола, держа в руке лист с поддельной подписью Каэля, и смотрела не на буквы, не на тёмный сад за окном, не на собственное бледное лицо в стекле. Она смотрела на женщину, которой не должно было быть в её доме.

Селеста была там — тонкая, серебряная, почти прозрачная, словно её вырезали из лунного света и вложили в стекло между миром живых и памятью Белой Ивы. Волосы уложены безупречно. Губы сомкнуты. Глаза холодные. Не злые даже. Хуже. Уверенные.

Такими глазами не ненавидят врага.

Такими глазами смотрят на вещь, которая посмела выйти из рук.

— Эвелина, — прошептала Лира из соседней комнаты.

Детский голос сорвал оцепенение.

Эвелина резко повернулась к двери, потом снова к