Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

Мира тихо сказала:

— Сегодня дети пугающе полезны в юридических вопросах.

Эвелина не улыбнулась.

Рен был прав.

У неё украли не только клятву.

У неё украли значение.

Сделали так, чтобы её сила служила, но её голос не звучал. Чтобы дом держался на ней, но её саму называли бесполезной. Чтобы Каэль пользовался защитой, не понимая её цены, а Селеста распоряжалась результатом, как собственной победой.

— Я хочу увидеть эту запись, — сказала Эвелина.

Каэль кивнул.

— Я привезу книгу.

— Нет. Я хочу увидеть место, где её переписали.

— Это в нижнем архиве Арданов.

— Значит, я не поеду.

Он напрягся.

— Эвелина.

— Я не войду в ваш замок, пока там распоряжается Селеста.

— Она больше не распоряжается архивом.

— Но распоряжается стенами. Слухами. Страхом. Половиной Совета и, как выяснилось, зеркалами.

Каэль взглянул на окно.

— Она смотрела?

— Ночью. Через какой-то знак.

Его лицо потемнело.

— Покажи.

Эвелина подвела его к окну. На первый взгляд стекло было обычным. Но когда Каэль поднял руку с почерневшим знаком, в нижнем углу рамы проступила тонкая серебряная нить, почти незаметная. Мира подошла ближе и тихо зашипела сквозь зубы.

— Это поставили не вчера.

Каэль коснулся рамы, но Эвелина перехватила его запястье.

— Не надо.

Он замер.

Её пальцы лежали на его коже выше чёрного знака. Горячей коже. Живой. Внезапно слишком близкой. Эвелина вспомнила, как когда-то держала его за руку без мысли, без осторожности, без боли. Как его ладонь легко находила её пальцы в толпе. Как после ссор он молча оставлял руку раскрытой на подлокотнике кресла, и она, ещё сердитая, всё равно вкладывала свою ладонь в его.

Теперь одно прикосновение требовало усилия.

Она отпустила первой.

— Если знак связан с тобой, Селеста может услышать.

Каэль медленно опустил руку.

— Ты права.

Мира взяла железный нож для бумаг, поддела серебряную нить и намотала на кончик. Нить зашевелилась, как живая, но тут же потемнела и рассыпалась серой пылью.

— Передайте леди Селесте, — сказала Мира в сторону окна, — что подглядывать в чужие дома невежливо. Особенно когда в чужом доме есть старые женщины с острыми предметами.

Рен восхищённо посмотрел на неё.

— Можно я тоже когда-нибудь так скажу?

— Сначала научись не подслушивать под окнами.

— Я не подслушивал. Я был на подоконнике открыто.

— Велика разница.

Эта короткая перепалка помогла комнате снова задышать.

Но ненадолго.

Каэль повернулся к Эвелине.

— Мне нужно, чтобы ты вернулась в Арданский замок.

— Нет.

— Не как жена.

— Нет.

— Не ради меня.

— Тем более нет.

Его лицо стало жёстче, но он удержал голос.

— Алтарь рушится. Не камень — сама связь. Дети в башне слышат голоса снизу. Младшие ветви начинают терять крыловые знаки. Нижняя лестница открывается глубже каждую ночь. Если ты равная хранительница, ты можешь остановить это.

— Могу?

— Да.

— А если не хочу отдавать себя дому, который называл меня пустым местом?

Он закрыл рот.

Потому что ответ «ты должна» больше не годился.

Эвелина ждала.

Не из жестокости. Она хотела услышать, что он выберет теперь, когда удобная клятва больше не держала её за горло. Выберет ли снова род. Скажет ли, что дети в башне важнее её боли. Напомнит ли, что она сама обещала помогать невиновным. Все эти слова были бы отчасти правдой.

Но правдой можно ударить не хуже ложи.

Каэль медленно выдохнул.

— Ты имеешь право не возвращаться.

Лира подняла голову.

Мира замерла.

Эвелина не позволила себе ни облегчения, ни благодарности.

— Повтори.

Он понял, зачем.

И повторил:

— Ты имеешь право не возвращаться в Арданский замок. Никто не имеет права требовать этого от тебя. Ни я. Ни Совет. Ни дети. Ни клятва, которую от тебя скрыли.

Тишина после этих слов была странной.

В ней что-то отпускало.

Не прощало. Не забывало. Но снимало с шеи невидимую петлю долга, затянутую так давно, что Эвелина почти привыкла к её весу.

— Хорошо, — сказала она.

Каэль не улыбнулся.

— Хорошо?

— Я помогу детям. Младшим ветвям. Тем, кого Арданы вычеркнули, спрятали или заставили молчать. Но не вернусь в замок. Все, кому нужна помощь Белой Ивы, приедут сюда. На моих условиях.

— Назови их.

Эвелина вернулась к столу.

Теперь она говорила не как бывшая жена. Не как обиженная женщина. И даже не как хозяйка полуразрушенного дома, чудом отбивающаяся от Совета.

Она говорила как та, чью клятву украли, но не смогли уничтожить.

— Первое. Дом Белой Ивы получает независимый статус. Не милость Арданов, не временное убежище, не приложение к вашему роду. Самостоятельный дом памяти и защиты.

Каэль кивнул.

— Второе. Все дети, находящиеся здесь, получают право на имя, обучение, наследственную запись и представление перед Советом без согласия старших ветвей, которые от них отказались.

— Это ударит по нескольким домам.

— Пусть привыкают к честной боли.

Мира одобрительно хмыкнула.

— Третье. Списки Арданов открываются полностью. Не парадные. Все. Северная башня, дальние крылья, боковые ветви, дети без печатей, женщины, лишённые голоса после брачных клятв. Я хочу имена.

Каэль склонил голову.

— Да.

— Четвёртое. Илария Вейр не может быть объявлена будущей хозяйкой Арданов, пока не завершено расследование клятвы, подделки подписи и рождения Лиры.

В его взгляде мелькнуло что-то тёмное.

— Она не будет объявлена.

— Не так. Письменно.

— Хорошо.

Эвелина выдержала паузу.

Последнее условие было самым трудным. Не потому, что оно касалось политики. Потому что касалось её.

— Пятое. Ты публично признаешь перед Советом, что я свободна.

Каэль застыл.

Мира медленно перевела взгляд с Эвелины на него.

Лира перестала дышать слышно.

— Развод ещё не завершён в книгах, — сказала Эвелина. — И теперь, когда выяснилось, что клятва была переписана, Совет может попытаться удержать меня под предлогом равной хранительницы. Твоя мать точно попытается. Ты скажешь первым. При всех. Что я не обязана возвращаться ни как жена, ни как хранительница, ни как часть твоего рода.

Каэль смотрел на неё долго.

— Если я скажу это, Совет может закрыть путь к восстановлению клятвы.

— Прежняя клятва умерла в тот день, когда ты произнёс развод.

Он вздрогнул.

— А если без неё род не удержится?

— Тогда вы впервые построите что-то не на женщине, которой забыли сказать правду.

Слова были жестокими.

Эвелина знала.

Но она больше не хотела заворачивать правду в мягкую ткань, чтобы мужчинам старых домов было удобнее держать её в руках.

Каэль поднялся.

На миг она подумала, что он откажется. Не потому, что не изменился. А потому, что это условие требовало от него не просто признать вину, а отпустить последнюю ниточку власти, которую брак всё ещё давал ему по закону.

Он подошёл к окну