Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

кровь не перестает течь по жилам, вытягивает воздух из легких и сковывает морозом последние слова, так и не успевшие сорваться с губ. По спине пробегает дрожь. Трудно представить себе более страшную смерть, и все же именно он велел мне бежать.

— Суинврайг.

Его глубокий голос доносится из-за спины, но кажется, будто звучит сразу со всех сторон, отражаясь от скал и сливаясь с рокотом моря.

Я еще сильнее впиваюсь пальцами в камень, не отрывая взгляда от бушующей воды далеко внизу, за обрывом разрушенной тропы. Белая пена взмывает вверх, словно волны тянутся ко мне, приглашая принять их в свои объятия.

«Прыгай», — будто шепчет море.

На краткий миг эта мысль кажется почти заманчивой, потому что сейчас я уже не понимаю, что страшнее: броситься в ледяную воду или остаться в его власти. Но смерть я никогда не выбирала. Не после того, как слишком много раз видела, как гаснет свет в чужих глазах.

— Клянусь, я не хочу причинить тебе вред, — говорит он уже громче.

Сделав над собой усилие, я поворачиваюсь к нему. Его глаза стали такими же, как у погибших отступников: пустыми, затравленными, почти черными. Ледяная синева исчезла без следа. Он медленно кладет меч к моим ногам и отступает на шаг, словно надеется этим убедить меня, что между нами стало больше расстояния, будто оставленный клинок способен доказать, что он не обратит свою силу против меня. Но я слишком хорошо понимаю, что это ничего не меняет. Против его магии меч — всего лишь кусок стали.

— Сколько? — хрипло спрашиваю я.

Он медленно качает головой.

— Не знаю. Десять, может, пятнадцать. Тел не осталось, чтобы сосчитать.

Десять. Может, пятнадцать. Каждый из них был кому-то дорог: чей-то сын, брат, друг. А теперь от них не осталось ничего.

Я невольно делаю резкий вдох, и воображение само достраивает картину. Я почти вижу, как лед тонкой паутиной расползается по коже, превращая человеческие тела в хрупкое стекло. Плоть покрывается трещинами, а затем рассыпается по земле сверкающими осколками.

— Ты разбил их, — едва слышно говорю я.

— Это сделал не я. Это лед. — Он отворачивается, и на его челюсти напряженно ходят желваки. — Так бывает, когда приходится действовать слишком быстро. В такие моменты я не успеваю сдерживать свою силу.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

— Думаю, нам лучше разойтись по разным сторонам.

На мгновение между нами повисает напряженное молчание. Дождь по-прежнему хлещет с темнеющего неба, ветер с воем проносится между скал. Я пытаюсь пройти мимо него, но не успеваю сделать и двух шагов, как его пальцы смыкаются на моем запястье. Он держит меня не грубо, но достаточно крепко, чтобы я сразу поняла: вырваться не получится. От этой почти бережной хватки становится только хуже, потому что невозможно удерживать человека против его воли и при этом оставаться добрым.

— Отпусти меня, — огрызаюсь я, всматриваясь в его лицо, на котором застыло выражение мрачной покорности.

Он молчит ещё несколько долгих секунд, не поднимая глаз.

— Не могу, — наконец хрипло отвечает он.

Меня пронзает страх. Я снова пытаюсь вырваться, но он лишь крепче сжимает моё запястье, по-прежнему не отрывая взгляда от земли, словно не может смотреть мне в глаза, пока вынужден удерживать меня. Он клялся, что не хочет причинять мне вред, и всё же теперь удерживает меня силой. Неужели всерьез рассчитывает, что я останусь на этих утесах посреди бури?

Когда он наконец поднимает голову, синева возвращается в его глаза, но затравленность никуда не исчезает. От этого у меня болезненно сжимается желудок.

— Что-то пошло не так. Мы не должны были встретиться именно здесь, и отступников здесь тоже не должно было быть. Не думаю, что тебе безопасно возвращаться в Каэр Драэн.

Ледяной дождь хлещет по лицу, ветер становится только сильнее, и я уже не понимаю, дрожу ли от холода, усталости или напряжения. Его слова становятся последней каплей, и я окончательно теряю самообладание. С меня хватит этого проклятого звездами безумия. Я хочу домой, хочу оказаться в своей постели, переодеться в сухую одежду, забраться в горячую ванну и снова услышать привычный шум города, который всегда успокаивал меня лучше любой колыбельной.

— Они пришли за тобой, изгнанник, — говорю я так зло, как только могу. — И я надеюсь, что скоро придут другие, потому что в следующий раз я не стану спасать тебе жизнь.

Он срывается с места быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Железная окова вновь защелкивается на моем запястье. Прикосновение металла обжигает кожу, словно раскаленное железо. Я смотрю на него с такой ненавистью, что едва могу дышать. Уже во второй раз он ловит меня, но третьего не будет. Чего бы это ни стоило, я больше не позволю посадить себя в клетку.

— Пошел ты, — выплевываю я.

Он устало выдыхает.

— Это взаимно, Суинврайг.

К тому моменту, когда сквозь дождь и сгущающийся мрак наконец проступает треугольная крыша башни, я успеваю промокнуть и продрогнуть до костей. Перед глазами все плывет, и я уже не уверена, действительно ли вижу ее или измученное сознание вновь играет со мной злую шутку. Мы давно должны были пересечь границу изгнанных земель, когда-то защищенных древними чарами, однако вокруг не изменилось ровным счетом ничего. Воздух оставался прежним, без малейшего намека на магию, словно защитных заклинаний здесь никогда и не существовало. Я и раньше знала, что они пали, но одно дело понимать это, а совсем другое собственными глазами увидеть, что между изгнанными и остальным миром больше не осталось никакой преграды.

Башня спиралью уходит в тяжелые тучи, возвышаясь над одиноким утесом, который соединяет с материком лишь узкий веревочный мост, вздрагивающий под порывами ветра. Ее окна зияют непроглядной чернотой, а по каменным стенам, подобно цепким лозам, расползаются нити гнили. Лишь вспышка молнии позволяет различить, где заканчивается утес и начинается башня. До этого они казались единым монолитом, выросшим прямо из скалы над бушующим морем, и от одного взгляда на него внутри холодеет.

Талиесин не сбавляет шаг даже у самого моста. Только здесь я замечаю, насколько истрепались удерживающие его канаты и как сильно прогнили доски. Инстинктивно пытаюсь остановиться, упираясь каблуками в мокрую землю, но сапоги лишь беспомощно скользят по грязи. Паника поднимается так стремительно, что, едва мы достигаем опорного столба, я обеими руками вцепляюсь в него.

Цепь между нами натягивается, и Талиесин, уже ступив одной ногой на мост, резко останавливается. Он оборачивается через плечо. Ветер бросает ему в лицо мокрые пряди волос,