Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

— Если ты не подчиняешься им безоговорочно, тогда почему ты здесь?

Я невесело усмехаюсь.

— Здесь? Я здесь потому, что они не оставили мне другого выбора. Потому что хотят держать меня под своим контролем. Потому что угрожали единственному человеку, которому я небезразлична. — Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и ногти больно впиваются в ладони. — Так скажи мне, делает ли это меня марионеткой или всего лишь человеком, который пытается выжить в мире, где выбора попросту нет?

Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю их остановить. Они слишком долго были заперты внутри, слишком долго рвались наружу, и теперь кажется, будто грудная клетка вот-вот не выдержит этого напора. Талиесин не отводит взгляда. Его холодные, непроницаемые глаза по-прежнему прикованы ко мне, и под этим взглядом стены, которыми я столько времени закрывалась от правды, начинают давать трещину.

— Я… я терпеть не могу их правила, — шепчу я, продолжая говорить, несмотря на ужас от собственного признания. — Ненавижу, что они заставляют меня пользоваться моей магией, хотя каждый раз я словно теряю часть себя.

Вот и всё. Я сказала слишком много.

Стиснув кулаки, я отворачиваюсь и подхожу к маленькому окну. Дождь барабанит по стеклу, ветер сотрясает старую раму, и этот грохот почти заглушает беспорядочный стук моего сердца. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько потерянной, настолько разрываемой сомнениями в том, что должна делать. Зачем я вообще всё это сказала?

Орден защищает мир. И я искренне верю, что их дело правое.

И всё же я обязана им всем. Они приютили меня, когда у меня не осталось ничего, даровали мне свою магию, которая не разъедает мою душу так, как собственная. Они кормят меня, одевают, а Серен даже приняла меня в ближний круг, хотя большинство остальных по-прежнему смотрят на меня с плохо скрываемым отвращением. Но это не отменяет правды. Они держат меня под своим контролем, раз за разом отправляют на задания, никогда не принимая отказа, прекрасно зная, насколько многим я им обязана, и без стеснения этим пользуются.

А ещё есть Осиан.

Я закрываю глаза.

Он нуждается во мне.

— Выход есть, Суинврайг, — тихо говорит у меня за спиной Талиесин.

Я вздыхаю, и в груди снова разливается знакомая боль. Каждый раз вместе с ней возвращается одно и то же чувство, будто я собственными руками навсегда запираю правду внутри себя, прячу её так глубоко, что никто и никогда не сможет до неё добраться. Даже я сама.

— Выхода нет. Дело не только во мне.

Между нами ненадолго повисает тишина, а затем Талиесин негромко спрашивает:

— Дело в твоём напарнике, Осиане? Они что-то с ним сделали?

От неожиданности я резко оборачиваюсь.

Пока я стояла у окна, Талиесин успел разжечь огонь в очаге. Пламя неровно скользит по его обнажённой груди, подчёркивая густую сеть шрамов. Одни почти исчезли, побледнев настолько, что им, должно быть, уже много лет. Другие, напротив, выглядят совсем свежими: воспалёнными, ещё не успевшими как следует затянуться, словно появились только вчера.

Я не нахожу слов. Ненавижу себя за то, что продолжаю смотреть на него, но взгляд всё равно не отвести.

Тем временем Талиесин стягивает промокшую тунику и небрежно бросает её себе под ноги. Брин тут же бросается к ней, словно перед ним не мокрая одежда, а новая игрушка, принимаясь возиться с тканью и довольно урчать.

— Ну? — напоминает он.

Я чувствую, как щёки начинают гореть.

— Откуда ты знаешь, кто такой Осиан?

— Ты сама мне о нём рассказала.

Он достаёт из открытого шкафа сухую тунику, надевает её, скрывая под тканью рельефную грудь, испещрённую шрамами, затем берёт ещё одну тунику и штаны и бросает их мне. Ткань такая мягкая, что в моих влажных руках кажется почти невесомой.

— Подумал, ты захочешь переодеться. Выглядишь замёрзшей.

«Замёрзшей» — слишком слабое слово. Кожа уже отливает синевой, пальцев на ногах я почти не чувствую, а холод пробрал до самых костей и никак не хочет отпускать.

Я крепче прижимаю к себе сухую одежду.

— И как, по-твоему, я должна переодеться в цепях?

— Я сковал только одно запястье. Справишься.

Он коротко кивает и выходит за дверь. Брин сразу семенит следом, оставляя меня одну.

Спрятавшись за гобеленом, я снимаю промокший плащ, затем тунику, и с каждым сброшенным слоем одежды понемногу уходит накопившаяся за дорогу усталость. Когда я надеваю сухие вещи, тепло медленно разливается по телу, постепенно возвращая чувствительность озябшим рукам и ногам. Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Впервые за много часов становится легче, и вместе с холодом понемногу отступает чувство, что мне больше некуда бежать.

Но облегчение длится недолго. Почти сразу меня вновь охватывает ужас от собственного признания. Конечно же, я не ненавижу Орден. Я ненавижу лишь то, что они порой вынуждают меня делать. Хуже всего то, что мои слова вполне можно принять за измену. Я никогда не осмелилась бы сказать ничего подобного в Каэр Драэне, даже Осиану, и до сих пор не понимаю, почему вообще заговорила.

Оставшись одна, я вновь ловлю себя на том, что взгляд невольно возвращается к гобелену с ярким закатным небом. Мне тоже хотелось бы уметь так же искусно запечатлевать увиденное, но всякий раз, когда я всё-таки решалась взять в руки карандаш, получались одни бессмысленные каракули.

«Когда-нибудь», — мелькает мысль, но я тут же обрываю её. Никаких «когда-нибудь». Мне страшно даже представить, что сделает Орден, если узнает, что я хотя бы однажды позволила себе рисовать.

И это уже слишком много изменнических мыслей для одного дня.

Выйдя из-за гобелена, я сразу замечаю в углу сундук, тот самый, который Талиесин с такой яростью пытался защитить. Несколько мгновений я колеблюсь, но любопытство всё-таки берёт верх, и я медленно подхожу ближе. Цепи тихо позвякивают при каждом шаге.

Сундук заперт, чего, впрочем, и следовало ожидать. И всё же я опускаюсь на корточки и пробую приподнять крышку, словно скованные руки всё-таки сумеют сделать то, что не удалось даже тому, кто когда-то оставил на ней глубокие борозды. Но крышка остаётся неподвижной. Со вздохом я откидываюсь на пятки, чувствуя, как внутри медленно нарастает раздражение. Что бы ни скрывалось в этом сундуке, Талиесин сделал всё, чтобы никто не смог заглянуть внутрь.

Оставив бесполезные попытки, я возвращаюсь к очагу и устраиваюсь в кресле, вытянув босые ноги к огню. За окнами по-прежнему бушует буря. Дождь с силой хлещет по стёклам, ветер завывает так, словно вокруг дома мечется целая стая