Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

Должно быть, это новые отступники…

Талиесин бросает взгляд на потолок, и я сразу понимаю, что он подумал о том же, о чём и я. Для засады трудно придумать место удачнее: натянуть под самым сводом сеть, дождаться, пока он окажется точно под ней, и сбросить её прежде, чем он успеет что-либо заподозрить. Однако уже через мгновение он переводит взгляд на меня и едва заметно качает головой, давая понять, что наверху ничего нет.

Обнажив меч, он жестом велит мне держаться позади. Я недовольно хмурюсь, но всё же уступаю и позволяю ему идти первым, сама пристраиваясь следом. Взгляд невольно задерживается на промокшей тунике, плотно облепившей широкие плечи и рельефную спину, и где-то глубоко внутри вспыхивает непрошеное тепло. Я не должна обращать внимания на подобные вещи и невольно думаю о том, что сказал бы Осиан, увидев меня сейчас.

Стоит лишь вспомнить о нём, как сердце тяжелеет от беспомощности. Я больше не знаю, как смогу к нему вернуться и что ждёт его, если мне всё-таки удастся выбраться отсюда живой. Даже добравшись до Каэр Драэна, я не смогу вернуться так, словно миссия завершилась успешно, и это уже ничего не изменит. Должен существовать иной выход, но я его не вижу. Я знаю лишь одно: Верховные Суинврагеды не перестанут изучать Осиана, пока не поймут, как именно работает моя магия. Избежать этого можно лишь одним способом: убить Талиесина Винна прежде, чем они успеют выяснить всё, что им нужно.

Мой взгляд вновь останавливается на его спине, пока мы бесшумно пробираемся по тёмному коридору. Я могла бы сделать это прямо сейчас. Он бы даже не понял, что происходит, пока не стало бы слишком поздно, а возможно, не понял бы вовсе. От моей руки смерть приходит быстро и почти всегда оказывается милосердной.

Я была готова отказаться от этой миссии лишь потому, что верила: рано или поздно наши пути разойдутся, как настойчиво обещало видение. Но если он не собирается меня отпускать и сам приковывает меня к себе, то какой выбор у меня остаётся? Он сказал, что я стану гибелью для нас обоих. Возможно, именно это и предвещало его видение. Я убью его, воскрешу и доставлю Ордену. Это уничтожит часть моей души, ведь до сих пор я обращалась к этой стороне своей магии лишь тогда, когда защищала собственную жизнь. И всё же разве сейчас я поступаю не ради того же? Я не знаю, что он собирается сделать со мной здесь, и всё же пока не могу на это решиться. Я слишком мало о нём знаю, чтобы воскрешение смогло закрепиться.

В конце коридора нас встречает ещё одна распахнутая дверь. Талиесин осторожно толкает её, и протяжный скрип петель эхом прокатывается по башне. Он замирает, не опуская меча, а я задерживаю дыхание и напряжённо вслушиваюсь в повисшую тишину. Несколько бесконечно долгих мгновений никто из нас не шевелится и не позволяет себе хоть немного расслабиться.

Лишь далёкий раскат грома нарушает затянувшуюся тишину, и напряжение понемногу отпускает нас. Талиесин медленно выдыхает, опускает меч и первым входит в комнату. Спустя мгновение внутри вспыхивает свет, и я, быстро оглянувшись через плечо, переступаю порог вслед за ним.

Мягкий бледно-жёлтый свет разливается по просторному жилому помещению, разделённому тяжёлыми гобеленами на три части. Пока Талиесин направляется к деревянному сундуку, спрятанному в дальнем углу, я подхожу ближе к ближайшему гобелену и невольно задерживаю взгляд на искусно вытканной сцене. Нити золота, густого багрянца и глубокого синего оживляют изображение, так что оно кажется почти настоящим окном в другой мир. На нём раскинулось побережье во всём своём великолепии: за линией горизонта догорает ослепительный закат, окрашивая небо тёплыми красками, а над высокими утёсами кружит плотная спираль скворцов.

Грудь сдавливает так сильно, что становится трудно дышать. Гобелен так пронзительно красив, что на несколько долгих мгновений я забываю обо всём вокруг и лишь стою, не в силах отвести взгляд, пока где-то на самом краю сознания начинает разливаться странное, едва уловимое покалывание.

Орден запретил подобное искусство, потому что считает, что оно привязывает нас ко лжи. Настоящий мир совсем не таков, каким его показывает этот гобелен. Искусство лишь отражает действительность, но никогда не становится ею, подобно отражению в тихой воде: на первый взгляд оно кажется настоящим, однако незаметно искажает именно то, что имеет наибольшее значение. Нас с детства учили, что привязываться к подобным вещам опасно, ведь стоит однажды принять искусство за истину, как магия начинает слабеть. А мы и без того владеем лишь жалкими остатками той силы, которой когда-то свободно распоряжались эльфы.

Пока я молча рассматриваю гобелен, Талиесин подходит ближе и, остановившись рядом, негромко произносит:

— Королева Эйриол сама соткала этот гобелен. Во всяком случае, так уверял торговец, у которого я его купил.

Я резко вскидываю голову.

— Торговец продал тебе его? Но как?

Он улыбается, заметив моё искреннее изумление.

— Защита пала несколько лет назад. Как я уже говорил, я часто бывал в таверне «Двойные Когти», а через неё постоянно проходили торговцы. У меня сундуки доверху набиты золотом, поэтому они всегда охотно вели со мной дела, даже если догадывались, что я далеко не обычный человек.

— Значит, ты никому не говорил, кто ты такой?

По его лицу медленно скользит едва заметная, почти печальная улыбка.

— Только одной женщине.

Я вновь обращаю взгляд к гобелену, стараясь сосредоточиться не на словах Талиесина, а на мастерстве того, кто его соткал. Если этот гобелен действительно создала королева Эйриол, ей удалось передать даже пену, закручивающуюся на гребнях волн. Белизна почти незаметно растворяется в густой морской синеве, а стая скворцов кажется живым облаком, которое движется в одном ритме с ветром и морем.

— Совсем как настоящее, — тихо произношу я, осторожно проводя кончиками пальцев по шероховатой ткани.

Цепь на запястье тут же звякает, и этого негромкого звука оказывается достаточно, чтобы в памяти один за другим всплыли все наставления Ордена. Искусство — порок. С трудом сглотнув, я поспешно опускаю руку, понимая, что мне не следовало получать от этого столько удовольствия, хотя я никогда не могла понять, почему красота сама по себе должна таить в себе опасность. Искоса взглянув на стоящего рядом мужчину, я замечаю, что он всё это время не сводит с меня глаз, а дрожащий свет свечи ещё резче очерчивает его лицо.

— И к тому же это запрещено, — добавляю я скорее для самой себя, чем для