Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

медленно колышутся тени. Каждый инстинкт велит бежать, но идти мне некуда, да и сделать хоть что-нибудь я всё равно не могу, пока скована цепями. Талиесин скрывается за гобеленом, и уже через мгновение до меня доносится скрип кресла, в которое он садится.

Минуты тянутся одна за другой. За окнами по-прежнему воет ветер, в очаге негромко потрескивают поленья, и постепенно эти звуки сливаются в ровный, убаюкивающий шум. Я переворачиваюсь на бок, но цепи тут же больно впиваются в запястье, вынуждая снова лечь на спину. Несмотря на усталость, накопившуюся за весь день, тело остаётся напряжённым, а сон кажется бесконечно далёким.

Внезапный треск за окном заставляет меня мгновенно напрячься. Уже в следующую секунду Талиесин прорывается сквозь гобелен с обнажённым мечом в руке, а сидящий у него на плече Брин сердито стрекочет.

— Оставайся здесь, — негромко говорит он. — И как только я выйду, сразу запри дверь.

Я приподнимаюсь на кровати, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться.

— Но ты же сказал, что в башне никого нет и тот, кто сюда ворвался, давно ушёл.

— Ушёл, — коротко отвечает он. — Но теперь сюда пришёл кто-то ещё.

Он направляет на меня остриё меча.

— Не двигайся.

Дверь тихо щёлкает, когда Талиесин закрывает её за собой. Я пересекаю комнату, ощущая, как холодный камень обжигает босые ступни, задвигаю тяжёлый засов и на несколько мгновений замираю, не сводя яростного взгляда с двери. Всю жизнь меня успокаивало одно-единственное знание: смерть любого врага зависела всего от одного прошептанного слова. Моя магия была последним средством, к которому я прибегала лишь в безвыходной ситуации, но распоряжаться ею могла только я. Теперь же Талиесин лишил меня и этого. Если тот, кто скрывается за дверью, ворвётся внутрь, я больше не смогу себя защитить.

Из-за двери доносится звон стали, и я вполголоса выругиваюсь. Почему этот ублюдок не использует свою силу? Неужели он действительно решил обречь нас обоих на смерть? Когда врага можно сковать морозом и покрыть его кожу льдом, который рассыплется на осколки, в клинках нет никакой необходимости. Если только железо подавляет его магию так же, как подавляет мою. Неужели наши силы гораздо больше похожи, чем мне казалось? Теряет ли он часть себя всякий раз, когда призывает лёд? Похоже, именно так и есть, иначе трудно объяснить, почему он настолько неохотно прибегает к своему дару. Я цепляюсь за эту мысль. Возможно, однажды мне удастся обратить это знание против него, хотя пока я даже не представляю, каким образом. Но сначала нужно пережить сегодняшнее нападение.

Я быстро обвожу комнату взглядом. Каменные стены, запылённые углы, тяжёлая мебель… Ничего. И только у камина замечаю кочергу, прислонённую к очагу. Подхватив кочергу, я прикидываю её вес в руке. До меча ей далеко, но сейчас выбирать не приходится. Затем мой взгляд останавливается на кресле у очага, и я, собравшись с силами, подтаскиваю его к двери, сооружая жалкое подобие баррикады. Она никого не остановит, но, возможно, выиграет для меня хотя бы несколько драгоценных мгновений.

Сжимая кочергу, я прячусь за тяжёлым гобеленом и прислушиваюсь, наблюдая, как по каменным стенам медленно скользят дрожащие тени. Сквозняк раскачивает оконные стёкла, отчего одинокий подсвечник с грохотом катится по полу, а почти сразу вслед за этим вновь раздаётся звон стали, на этот раз совсем рядом, настолько близко, что становится ясно: бой идёт прямо за дверью. Я ещё сильнее вжимаюсь в плотную ткань гобелена, стараясь дышать медленно и почти бесшумно, пока глухие удары металла, тяжёлое дыхание, сдавленные стоны и редкие ругательства эхом разносятся по башне, а мои пальцы так крепко стискивают кочергу, что костяшки начинают белеть.

В следующее мгновение дверь содрогается от мощного удара и с оглушительным треском распахивается внутрь. Кресло, которым я пыталась её подпереть, отлетает через всю комнату, разбрасывая вокруг щепки, и сердце начинает бешено колотиться, хотя времени поддаться страху уже не остаётся. Отбросив гобелен, я изо всех сил взмахиваю кочергой, и железо с глухим ударом врезается в человеческое тело. Нападавший хрипло вскрикивает от неожиданности, пошатывается и делает шаг назад, и только теперь я могу как следует его рассмотреть.

Передо мной стоит человек с абсолютно чёрными, пустыми глазами. Мантия Ордена свободно висит на его исхудавшей фигуре, ещё сильнее подчёркивая болезненную худобу.

Не позволяя ему опомниться, я использую инерцию разворота и снова замахиваюсь кочергой, рассчитывая сбить его с ног, но в последнее мгновение он вскидывает руку и перехватывает железный прут всего в нескольких дюймах от своей шеи. Кочерга дрожит в его хватке, и только сейчас я понимаю, какой чудовищной силой он обладает. Вся сила моего удара гаснет в одно мгновение, а вместе с ней по телу медленно расползается липкий холод страха.

— Изгнанник должен умереть, — шипит он. Пот струится по его лицу, каждое слово даётся с таким трудом, будто причиняет ему невыносимую боль, а грудь тяжело вздымается, пока он судорожно втягивает воздух. — И ты тоже.

Я ещё крепче стискиваю кочергу, изо всех сил стараясь сохранить ровное дыхание, несмотря на сердце, которое отчаянно колотится в груди.

— Почему? Кто ты? Чего вы хотите?

Он медленно поднимает взгляд к потолку, словно обращается вовсе не ко мне, а к кому-то незримому над нами.

— Ты несёшь то, что осталось, и это должно быть уничтожено прежде, чем оно пробудится.

— Я несу то, что осталось? Ты имеешь в виду… магию?

Я никак не могу понять, зачем её уничтожать. Все, даже наши самые заклятые враги, мечтают о том, чтобы магия вернулась вместе со звёздами, нашими мёртвыми богами, и всем тем, что было утрачено. Орден пришёл в восторг, когда нашёл меня, совсем ещё ребёнка, в котором сохранилась крошечная частица силы, которой когда-то владел весь наш народ. За всю свою жизнь я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил о необходимости уничтожить эту магию, даже те, кто боялся меня больше всего.

В глазах отступника вспыхивает странный огонь.

— Когда мы предадим тьму могиле, свет возродится.

Он стремительно отбрасывает кочергу в сторону и одновременно прижимает холодное лезвие к моей шее, но я успеваю вцепиться ему в горло почти в то же мгновение, и железные цепи на моих запястьях с оглушительным звоном ударяются друг о друга, раскатываясь по комнате подобно грому. Его глаза широко распахиваются от неожиданности.

— Марволаэт, — выплёвываю я.

Но, конечно, ничего не происходит. Проклятые железные цепи заперли в клетке зверя, живущего внутри меня, и теперь он мечется, рычит и