Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

за время долгого путешествия в Англию к нему вернется спокойный, ничем не омрачаемый сон. И даже если нет — по возвращении в спальню своего детства в замке Линдоу он, разумеется, будет спать как младенец.

Ага, как же!

Способность спать спокойно он потерял в той же битве, что и большую часть своего полка. И сколько ни твердил он себе, что дал присягу и поклялся выполнять любые, даже самые идиотские приказы, — это не помогало.

Купив офицерский патент, Норт принял под свое командование двести с лишним человек. А принеся присягу, дал согласие рисковать их жизнями.

Следуя своей присяге, он слишком многих из них привел к гибели… Норт заставил себя выбросить эту мысль из головы и сосредоточился на другой причине своей бессонницы: Диане.

В ее истории много пробелов. Сестра Дианы родила вне брака, а затем скончалась незадолго до празднования помолвки. Что ж, можно понять, почему Диана сочла заботу о Годфри несовместимой с жизнью светской дамы.

Разумеется, она ошибалась. Норт позаботился бы о том, чтобы Годфри попал в добрую, любящую семью. А если бы Диана не захотела с ним расстаться — ничего страшного: ему известно несколько благородных дам, которые вырастили бастардов, собственных или своих мужей.

Во время помолвки он был отчаянно влюблен в свою невесту, буквально валялся у ее ног. Стоило ей рассказать о приюте для подкидышей — он бы без колебаний сам отправился туда и привез Годфри в замок лишь ради того, чтобы она ему улыбнулась. Несомненно, это поняла бы любая женщина, сознающая, какую власть имеет над мужчинами прекрасный пол!

Но Диана не понимала. Она была наивна как дитя — и столь же порывиста.

В голове Норта смешались все мысли, и его подташнивало — от бессонницы, от усталости, да пожалуй, что и от голода. За ужином подали три перемены блюд, но он и одну доесть не смог.

Нет, надо как-то стать прежним Нортом — беззаботным здоровяком, легко съедавшим за обедом и по четыре-пять блюд! Тем человеком, что стол без восьми-десяти тарелок на каждую перемену счел бы личным оскорблением.

Точнее, нет, не личным, поправил он себя. Никогда об этом не задумывался, пока Диана не подняла эту тему, — но это правда: он оскорбился бы за свой титул. Сам по себе Норт не отличался ни высокомерием, ни обидчивостью, но свой титул считал нужным защищать. Это выходило как-то само. Как будто в глубине души он вечно ждал, что кто-нибудь укажет на него пальцем и воскликнет: «Да какой же из тебя герцог? Вот Гораций…»

И сколько горькой иронии в том, что Диана не рассказывала ему про своего незаконнорожденного племянника по той же самой причине — чтобы защитить его титул!

А самое позорное, то, что жгло его изнутри, к чему он возвращался снова и снова, было вот что: тогда, в коттедже, он ведь ясно видел, что Диана в бедственном положении. И все равно ускакал прочь, в безумной ярости от того, что, как он думал, она предпочла ему — герцогу! — какого-нибудь лакея.

Но никакого лакея не было, как и никакого оскорбления его голубой крови. Он мог бы войти в дом, расспросить ее, все выяснить, мог бы, черт возьми, о ней позаботиться… если бы фамильная гордость не застила глаза и не ожесточила сердце.

Чтобы узнать, что у Дианы не было любовника, узнать, почему с ней Годфри и чей он сын, достаточно было спросить. Но он не спросил.

И теперь понимал, что выхода у него нет.

Диана — не проблема его отца. Она — его проблема. Кто позаботится об Арти, решать Офелии; кто позаботится о Диане, решать только ему.

Но ведь ей это не нужно! Она ясно дала понять, что не хочет, чтобы он о ней заботился!

Но что значит «не нужно»? Она же в отчаянном положении!

Ум его метался, словно крыса в крысоловке, не в силах прийти ни к какому решению. Что, если отправить Диану в их родовой замок в Шотландии? Но нет, это страшно далеко. Мало ли что может случиться — а его не будет рядом…

Норт вскочил с постели и подошел к письменному столу у окна. Внизу, в темноте, распростерлась топь Линдоу-Мосс — торфяные болота, расположенные к востоку от замка. Окно было открыто, и в ветре, дующем с востока, ощущался особый болотный запах.

В Лондоне трудно дышать от дыма и поднятой в воздух пыли. А воздух над Линдоу-Мосс пахнет торфом: запах своеобразный, не слишком приятный, но чистый.

Как же ему чертовски повезло, что его бросили! Повезло, что он больше не влюблен. Что вовремя сумел распознать в любви опасность — тот безумный ураган, о котором пишет Данте. Он был влюблен в фантазию, в женщину, которой не было. Настоящую Диану — остроумную, печальную, всем сердцем верную тем, кого любит, — он не встречал до вчерашнего дня.

Даже цвет ее волос стал для него откровением.

Прежде он мгновенно находил Диану взглядом в любом просторном зале — благодаря парику, возвышавшемуся над ней, словно белое кучевое облако. В то время он был так очарован, что, войдя в любую дверь, прежде всего, начинал оглядываться в поисках своей невесты.

Вспоминая о том, каким был глупцом, он досадливо провел рукой по волосам. Опять отрастают. Он привык бриться наголо: так удобнее носить тяжелые парики, а на войне это защищает от извечной армейской напасти — вшей.

А волосы Дианы — настоящие ее волосы — яркого красно-рыжего цвета, словно мех лисы. Только нежнее.

Он стоял у окна, смотрел на Линдоу-Мосс, считал звезды — что угодно, лишь бы не думать о собственной глупости.

Влюбиться в гувернантку?

В худшую гувернантку из всех, что видел этот замок?

Ну, уж нет!

Он просто никак не может пережить, что его бросили. Так было и в Америке: сколько раз он просыпался у себя в палатке после снов о Диане — и влечение к ней приводило его в ярость. Норт не желал питать страсть к женщине, которая предпочла ему другого!

Но, оказывается, никакого «другого» не было.

Годфри, мальчишка, швыряющийся тарелками, — ее племянник, а не сын! За одно это Норт готов был его полюбить. В конце концов, разве сам он не швырял тарелки в Горация, невыносимого старшего брата, который во всем был самым первым, всегда самым лучшим? Кто бы не запустил в него тарелкой, скажите на милость?

Он и сейчас был бы рад что-нибудь запустить в этого идиота — за