Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

— Вы кузина Лавинии Грей, — продолжал Норт, не сводя с нее внимательного взгляда. — Не хотите же вы сказать, что Лавиния не приглашала вас пожить у нее! И даже если бы ее мать отказала, Лавиния могла бы ссудить вас деньгами.

Диана невесело усмехнулась.

— Лавиния и леди Грей уехали во Францию сразу после нашей помолвки. Я пыталась написать Лавинии, но не знала адреса. Уверена, она мне писала, но, должно быть, матушка сжигала письма. Вряд ли Лавиния знает, что произошло после того, как я вас бросила, — разве только эти кошмарные гравюры с нами обоими продаются уже и на континенте.

— Черт возьми! — Норт поднял руку, словно собравшись запустить пальцы в волосы, но наткнулся на парик. Недолго думая, сорвал его и швырнул на соседнее кресло.

Волосы у него оказались темные, коротко стриженные. Без парика глаза казались темнее, скулы резче. Норт был хорош собой и прежде, но сейчас выглядел… мощным. Мужественным.

Наконец-то Диана смогла представить его на поле боя! Того человека, которого она знала прежде, в огромном парике и на каблуках, вообразить себе в сражении было просто немыслимо.

А этого? Да, это воин! Весь, от широких плеч до… до всего остального.

— Вы знали, что ходят слухи, будто я вас изнасиловал? — поинтересовался Норт голосом, походившим на скрежет зубов.

Диана едва не начала снова извиняться, но остановилась, догадавшись, что он на нее зарычит.

— Я видела гравюру, на которой мы с вами изображены в образе персонажей «Цимбелина» Шекспира. Каков полет фантазии, а?

— Плевать мне на полет фантазии! Мне не нравится, когда меня изображают насильником!

— Этот рисунок не претендует на достоверность, — заметила она. — Вы там вылезаете из сундука, совсем маленького и к тому же набитого драгоценностями. А ведь вы довольно крупный мужчина!

Тут она позволила себе бросить взгляд из-под опущенных ресниц на его широкую грудь.

Норт непримиримо сжал губы.

— Независимо от размера сундука, не вижу в этом ничего забавного.

— Значит, вам стоит взглянуть на это по-другому, — твердо ответила она, не обращая внимания на его резкий тон. — Эта картинка просто нелепа — не серьезнее тех, на которых лорд Аларик рубит головы морским чудищам.

— Может, и нелепа, но я на ней изображен не героем, а злодеем.

— Вовсе вы не злодей! — возразила Диана, скорчив ему гримаску. — Мы ведь уже установили, что в нашей комедии ошибок есть злодейка, и это я. Но обещаю вам, я найду способ объяснить свету, что ни к Годфри, ни к моей работе в замке вы не имеете никакого отношения.

— Не трудитесь, — сухо ответил он. — Мне плевать.

— Тут уж либо одно, либо другое, — заметила Диана. — Или изображение в виде героя шекспировской пьесы вас огорчило, или вам плевать — и тогда то, что вы вылезаете из сундука вполовину вас меньше, так же забавно, как схватка лорда Аларика с огромной каракатицей.

О чудо! В ледяном взоре Норта вспыхнул веселый интерес.

— С каракатицей?

Диана заулыбалась в ответ, радуясь, что сумела его развеселить.

— Я не разглядела, возможно, с осьминогом. Или с гигантской медузой!

— Скажите, когда я читал вам нравоучения, не упоминал ли при этом, что идеальная герцогиня никогда не станет упрекать супруга в нелогичности?

— Такого не припоминаю. Но, уверена, рано или поздно непременно бы до этого дошли, — ответила Диана.

В его глазах под сенью полуприкрытых век вспыхнуло какое-то странное чувство. Диана не могла понять, что это: не страсть, не желание…

Вспыхнуло — и тут же исчезло.

— Вот так я и оказалась в деревне, где нашла меня леди Ноув, — заключила Диана, возвращаясь кружным путем к ответу на его вопрос. — Уверяю вас, винить в этом некого.

С самой смерти Розы она то и дело задумывалась о вине. Кого винить в том, что жизнь вышла совсем не такой, как мечталось?

Можно обвинять матушку. Или Арчибальда Юинга, жениха Розы, который лег с ней в постель, не дождавшись свадьбы. Или пьяного кучера, что перевернул карету, погубив Арчибальда и его отца. Или… бесконечный список.

Норт — единственный, кого винить не в чем; и пора наконец рассказать ему всю правду.

— Годфри не ваш сын, но и не мой, — сообщила она, чувствуя, как не только щеки, но и шея заливается краской. — Это ребенок Розы, моей сестры.

Норт вгляделся в ее лицо.

— Ребенок вашей сестры… — повторил он. Эти слова ухнули куда-то вниз, словно притянулись к полу. — Видимо, незаконный?

— Да, — коротко ответила Диана, а затем добавила: — Роза скончалась от лихорадки за два дня до моего отъезда в замок Линдоу.

— Вы плакали… — тихо сказал он. — Соболезную вашей утрате.

Диана слабо улыбнулась в ответ.

— Должен признаться, рад слышать, что вы оплакивали не наш будущий брак. Поэтому и матушка вас не сопровождала?

Диана кивнула.

— Не подумайте, что я легкомысленно отношусь к вашему горю, — голосом сухим, как дорожная пыль, сказал Норт, — но известие, что вы бросили меня ради чужого ребенка, словно создано для того, чтобы нанести тяжкий удар моему герцогскому высокомерию. А почему нельзя было просто сообщить мне о существовании этого мальчика — до кончины вашей сестры или после?

Диана покачала головой.

— Матушка полагала, что, если к деду-бакалейщику добавится опозоренная сестра, это лишит меня всех шансов на успех в свете. И герцогиней мне уж точно не бывать.

— И меня вы сочли не лучше тех, кто задает тон в свете, — ровным голосом проговорил Норт.

Лицо его было бесстрастно, но почему-то Диане показалось, что он задет.

— Но вы — это не просто вы, — торопливо и неловко попыталась объяснить она. — Вы будущий герцог Линдоу!

По его лицу она поняла — на это Норту ответить нечего. Сам он, как человек чести, женился бы на ней в любом случае. Но будущий глава одного из старейших и знатнейших родов Англии просто не мог взять в жены даму, сестра которой опозорила себя и всю свою семью.

— Но почему вы не сказали правду, когда я приехал к вам прощаться перед отплытием в Америку? Вы же понимали, к какому выводу я пришел!

Диана попыталась улыбнуться, но на этот раз у нее не вышло.

— Мне подумалось, если вы решите, что Годфри мой сын… так будет лучше для вас.

Взгляд его угрожающе потемнел.

— То есть, чтобы не страдать по вам, я должен был поверить, что едва не женился на отъявленной развратнице?

Последние два слова он произнес спокойно, без всякой аффектации, но слышать их было все равно больно.

— Мне было стыдно, что я