Герцог и гувернантка - Элоиза Джеймс

аппетит — быть может, потому, что еда была самая простая. С тех пор как он сошел на берег в Англии, Норт обнаружил, что его желудок стал протестовать и против грибов под соусом бешамель, и против заливного пирога с зайчатиной, и даже против бараньих котлеток с луком-шалотом, которые он раньше так любил.

От голубей а-ля пулет ему становилось плохо. А от говяжьих потрохов в пряностях… И того хуже!

Но от вида обычного крестьянского хлеба, подрумянившегося и хрустящего, у него вдруг потекли слюнки.

— Мы с братьями, — сказал он, обернувшись через плечо, — когда уходили на целый день бродить по окрестностям, брали с собой завернутый в узелок хлеб с ломтями ростбифа.

Он повернул вилки и пододвинул поближе кресло, чтобы не стоять склонившись над огнем.

— Разводить костры нам запрещали, так что хлеб мы поджаривали дома.

Норт пристально смотрел на огонь, однако боковым зрением заметил, что Диана села во второе кресло. А ведь совсем недавно она имела глупость сказать, что женщину, которой платят жалованье, невозможно скомпрометировать! Допустим, скомпрометировать нельзя — но это не значит, что мужчина не может ее… нет, не изнасиловать, боже упаси! А например, соблазнить.

Вопрос, разумеется, чисто теоретический. Он не намерен делать ни того ни другого.

— Должно быть, вам было очень весело, — заметила Диана, подобрав под себя ноги. Пальчики на ее ногах были нежные и розовые. — У меня хлеб вечно подгорает, а у вас так равномерно поджаривается. Ваши братья, так же как вы, — прирожденные повара?

— У Горация все выходило идеально, поджаривание хлеба в том числе. Ровный коричневый цвет и хрустящая корочка со всех сторон. Однако, Диана, вы не ответили на вопрос. Кем был жених вашей сестры?

— Не люблю о нем вспоминать.

Норт поднял глаза, желая удостовериться, что не ослышался: гувернантка, служащая в замке, только что отказалась ответить на его вопрос. Хотя с другой стороны: это его бывшая нареченная задумчиво помешивает мед в кувшине и игнорирует его.

Норт перевернул хлеб, немного подумал и попробовал другую тактику.

— Может быть, назовете хотя бы имя? Его качества обсуждать не обязательно.

— Зачем это вам?

Кувшин меда со стуком опустился на пол перед камином, заняв место рядом с тарелкой с куском масла и выщербленным ножом.

— Его семья обязана поддержать Годфри, — пояснил Норт, смазывая маслом идеально поджаренный ломоть хлеба. — Я им это ясно дам понять. Вашей матушке, кстати, тоже.

— У жениха Розы был только отец, и он погиб вместе с сыном. С чего вдруг кто-то другой будет принимать такую ответственность на себя?

— Кто-то же должен был унаследовать их земли? А вместе с имуществом наследуется и ответственность. Роза — не какая-то случайная женщина, она была леди и его невеста. Не понимаю, почему она не пошла к его родным, если ваша матушка выгнала ее из дома.

— Матушка не лишала ее помощи. После смерти жениха Роза впала в меланхолию, и матушка поняла, что планы везти нас в Лондон на время светского сезона лучше отложить. А потом Роза поняла, что ждет ребенка.

— Должно быть, это стало большим потрясением.

— Роза была счастлива. Матушка — нет, но в итоге с этим смирилась; когда Годфри появился на свет, она была рядом. Потом мы с ней переехали в Лондон на время сезона, но Роза, конечно, с нами жить не смогла — ведь тогда люди узнали бы о Годфри. Однако матушка сняла для них дом в Линкольнс-Инн-Филдс, и мы виделись так часто, как только могли.

Норт вытащил из кувшина ложечку и щедро намазал на хлеб меда.

— А мед из поместья?

— Да, — улыбнулась Диана с явным облегчением оттого, что он сменил тему. — Пахнет бальзамином и душистым алиссумом. Леди Ноув в прошлом году провела эксперимент: посадила возле ульев лаванду.

Норт протянул Диане хлеб с медом, стараясь не обращать внимания на то, какое глубокое внутреннее удовольствие испытывает оттого, что кормит ее.

Он чувствовал, что улыбается все шире — и это напомнило ему, сколь опасен этот импровизированный визит. Тени в комнате сгустились, словно окутали их ватным одеялом, и даже кровать, на которой мирно спал племянник Дианы, словно отступила в тень, прочь от круга теплого золотистого света.

Казалось, они вдвоем плывут на лодочке посреди бескрайнего моря. Двое — и больше никого.

Диана откусила кусочек; мед заблестел у нее на губах, и Норт поспешно отвел взгляд. Если поцеловать ее сейчас, на вкус она будет как масло и мед… Его собственный хлеб начал подгорать; Норт поспешно убрал его от огня и шлепнул на него кусок масла, который тут же растаял и потек по запястью.

Не раздумывая, Норт поднял руку и совсем по-мальчишески слизнул масло.

— Что с вами стряслось? — послышался рядом голос, полный любопытства.

Черт возьми, она опять улыбается!

— Никогда прежде я не видела, чтобы вы облизывали себе руки! Это влияние войны? Или оттого, что мы с вами больше не помолвлены? Или потому, что я уже не леди? — В тоне ее не было ни капли осуждения — только искреннее любопытство.

Черт бы побрал эти крепкие стены и глубокую ночную тишину! В спящем замке они и, правда словно на лодке посреди океана.

Норт с детства знал, что вся Англия живо интересуется Уайльдами. Общественное любопытство усилилось, когда он сделался наследником отца, и еще более возросло, когда Аларик прославился как путешественник и автор путевых записок.

Печатные станки без устали выплевывали гравюры, отражающие самые дикие представления широкой публики о жизни Уайльдов. На неприкосновенность частной жизни Норту давно уже рассчитывать не приходилось.

— С вами мне спокойно, — признался он. И поскорее откусил кусочек от хлеба, чтобы не ляпнуть еще какую-нибудь глупость.

— Думаю, это потому, что у нас с вами есть своя история, — задумчиво сказала она. — И вы мне доверяете. Уже знаете, что я не стану за вами бегать с горящими глазами, в коих читается всепоглощающая страсть к герцогскому титулу.

Норт молча, прикончил свой хлеб с маслом и медом. Слишком хорошо, черт побери, он понимал, что мечтает увидеть в ее глазах всепоглощающую страсть — любого сорта.

— Возьмите и этот тоже, — предложила Диана, протянув ему свой кусочек хлеба, пару раз надкушенный. — Я не голодна.

Несколько секунд — и этот теплый хлеб тоже оказался у него в желудке.

— Знает семья Годфри о его существовании или не знает, они обязаны его обеспечить, — сказал Норт, достав носовой платок и вытирая руки. Он откинулся на спинку кресла, вдруг почувствовав неимоверную усталость. — Он все-таки их родная кровь. И это их