Френдзона - Анна Белинская

– У тебя может быть индивидуальная непереносимость этилового спирта, – заключаю как будущий врач. – Будь аккуратнее с этим. И с препаратами на его основе. Можно сдать анализ, чтобы узнать точно. – Смотрю на губы, которые Юлька неосознанно поджимает. И вроде действие-то банальное, а у меня уже в башке фонарики горят.

– Окей, док! – улыбается она и, смущенно хлопнув глазами, отворачивается к окну.

Выдыхаю тихо и незаметно от нее, на минималках, чтобы не спалила, как перехватывает дыхание, когда она вот такая: милая, смущенная и румяная!

На светофоре мы стоим в гробовой тишине. Не слышно даже урчания движка, зато я слышу шум крови у себя в ушах. Давление в ней бунтует дай Бог, и мне не нужен тонометр, чтобы знать: сегодня я не космонавт. У меня все жизненно важные показатели скачут: то стремительно падают, то зашкаливают заоблачно.

– Вот видишь, ничего страшного не случилось от того, что мы нормально поговорили. Жаль, что произошло это при таких обстоятельствах.

Она на меня смотрит.

Чувствую. Я всё чувствую, когда Филатова генерирует для меня свои потоки. Вероятно, я должен что-то ответить. Только что? Это для неё ничего страшного не произошло, а у меня, хара, все мои клятвы летят к чертовой матери. Что мне ей сказать? Что, блин, не разделяю с ней этого счастья?!

– А почему ты выбрал такую специализацию? Ну, в смысле пластического хирурга, – прилетает следом, освобождая меня от комментариев первой части её утверждения.

В который раз смотрю на Филатову. В ее голубых глазах блеск ожидания, словно сейчас я удивлю её какой-нибудь сахарной историей о том, как между мной и хирургией случилась взаимная любовь с первого взгляда. Но мне придётся ее разочаровать, поскольку мой выбор прозаичен, как бином Ньютона:

– Родной брат моего деда, Натан, – пластический хирург. Я присутствовал на приемах, наблюдал за его работой во время операций, вот и втянулся… – пожимаю плечами.

Это правда. У меня не было конкретного видения, кем бы я хотел врачевать. Я просто знал, что буду лечить, вот и всё.

Но у Юльки восторженно горят зрачки. Вероятно, мой ответ ее устроил.

Смешная такая!

– А у меня свой салон цветов, – довольно сообщает она, закусив нижнюю губку. Выгибаю бровь на манер «да ну?». – Да! Я составляю букеты! – Юлька поднимает руку и крутит в воздухе запястьем, на котором шелестит цветочный браслет. – Тоже я делала, – хвалится она.

Что-то такое слышал, во время Сонькиной болтовни проскальзывало, но я нарочно блокировал для себя всю входящую информацию касательно Филатовой.

– Интересно, а как же реклама или как там… – пытаюсь припомнить, на какой специальности училась Филатова.

– Маркетинг! – подсказывает. – Но нет, увы, не срослось. Это не мое.

– А возиться с цветами – твоё?

– Мне нравится. – Юлька мечтательно откидывает затылок на подголовник. – Знаешь, у меня самая красивая работа… – И, поймав мой заинтересованный взгляд, продолжает: – Она мне приносит удовольствие. Это сложно передать словами, но цветы дают мне невероятный прилив сил. А когда я получаю эмоции от моих клиентов… это… это подпитывает, понимаешь? Я чувствую, что дарю людям частичку прекрасного.

Я охреневаю.

Каким образом мне вообще удается управлять машиной в условиях того, что мое внимание полностью фокусируется на девчонке, которую я, твою мать, не узнаю?! Вся эта воздушность и романтизм… Откуда?

Она болтает еще и еще, рассказывая о цветах и о том, как они с ней разговаривают, а у меня в мозгу поломка: черно-белые кадры, где Юля раскурочивает деревянные бруски, со скрежетом меняются на разноцветные слайды, на которых Филатовой улыбаются ее любимые ромашки.

– Лучше здесь припаркуйся. Во двор не пустят. – Юлькин голос выдергивает меня из морока, и только сейчас я осознаю, что мы подъехали к ее дому.

Вклиниваюсь между пустующим инвалидным местом и бэхой. Вглядываюсь в лобовое.

Шесть лет назад двор был открытым. Гашу в себе долбаные воспоминания, в которые вообще не хочу окунаться. Там пекло и жгуче, хотя, может, мне казалось таковым тогда в силу своего возраста. Вполне вероятно, там не всё так страшно, но проверять не рискну.

– Два года назад нам закрыли двор, – поясняет она. – Стало много чужих и посторонних… – И резко замолкает, опуская лицо.

Да, захнах, прямо как в ту ночь я, сидя на лавочке у ее подъезда. Посторонний и чужой.

Стискиваю руль. Молчание режет только уличный слепящий фонарь, протискиваясь через лобовое окно.

– Степ, ты ведь обиделся на меня, да? – шелестит ее тонкий голос.

Я смотрю на свои пальцы, врезающиеся в кожаный чехол на руле. Думаю, батя не будет в обиде. Возмещу, если че. Мне сейчас крайне необходимо направить ураган эмоций хоть во что-нибудь, потому что этот вопрос…

Я не хочу всего этого. Не хочу!

– О чем ты? – Спрашиваю, не глядя на нее.

– У тебя дома, там, на кухне, ты сказал, что не рад меня видеть. Это потому, что ты обиделся? Расскажи мне. Степ, расскажи! Я не понимаю, и… я ничего не помню. – Голос ее срывается.

А я как чумной. Стараюсь перераспределить в себе ярость, гнев, досаду, обиду, ревность, ненависть, горечь… да всю бурю эмоций, пробивающихся сквозь ребра.

– Я тоже. Пойдем, провожу. – Отстёгиваю свой ремень.

У меня нет желания всё это вспоминать.

Я не помню. Я тоже ничего не помню.

Выпрыгиваю из машины.

Чертов фонарь долбит в лицо! Я отворачиваюсь: не хрен меня светить!

На моем лице сейчас хуже, чем на операционном столе вовремя абдоминопластики*.

Спиной и затылком чувствую приближение Юльки, а затем ее руки обвивают меня за талию и крепко смыкаются на животе, отчего я замираю.

Как пришибленный, пялюсь в одну точку перед собой, ощущая, как шею щекочут ее волосы, а следом тёплое дыхание.

– Спасибо. Я очень рада, что мы помирились. Я скучала по тебе, Степ.

Ох, твою ж мать! Что ты творишь, девочка?!

Юлька отлепляется, обходит меня справа и встает напротив, заглядывая в глаза:

– Мир? – Она вытягивает мизинец, как в детстве.

Где-то что-то сигналит, предупреждающе воет, настойчиво и монотонно – так, что скручивает и давит на уши. Как аппарат жизнеобеспечения перед тем, как отправиться на тот свет.

Это у меня в башке.

Предохранители семафорят, но не отрезвляют.

Я как замороженный смотрю на протянутый для примирения Юлькин мизинец, а к горлу желчь подкатывает. Но я, должно быть, извращенец, раз протягиваю свой и переплетаю наши пальцы, как стебли лианы.

Юлька с довольным