Дар первой слабости - Лера Виннер

Слишком много оказалось этих «если».

Что, если он посвятил принца в тонкости своего договора с Рамоном?

От этой мысли меня снова бросило в дрожь.

Три дня назад я готова была уступить Вэйну, смирившись с его правом победителя, но утренний разговор в галерее непоправимо изменил слишком многое.

При воспоминании о наглом лице Первого генерала я могла думать только об одном: «Никогда. Ни за что».

Мне делалось тошно от одной только вероятности того, что это человек может меня коснуться. Или того хуже, заставить прикасаться к себе. Его взгляда оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя осквернённой сегодня, от него до сих пор хотелось отмыться, как от липкой осенней грязи.

Стук повторился, такой же деликатный, приглушённый.

Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула решаясь. Будь что будет, но я стану защищаться всеми известными и доступными мне способами…

— Это я. Один, — тихий, очевидно усталый, немного насмешливый голос Вэйна, раздавшийся из коридора, заставил меня вздрогнуть снова.

Не задумываясь над тем, что делаю и насколько превратно это может быть истолковано, я бросилась к двери, распахнула её и тут же отступила на шаг, позволяя ему войти.

— Не запереться после такого утра это смело, княжна, — он хмыкнул чуть слышно, окинул меня задумчивым взглядом.

В руках у графа была бутылка из тёмного непрозрачного стекла, но даже она меня не насторожила.

— Ты пьян?

Задавать подобные вопросы было ве́рхом уже не смелости, а наглость, но именно сейчас я Вэйна и его реакции не боялась.

— Нет, я не пил. Это фруктовое вино для тебя. Ты его ещё не пробовала.

Он прошёл к столу, поставил на него бутылку, а после опустился в кресло.

В его позе не было ни развязности, ни хозяйской снисходительности, но я всё равно осталась стоять перед ним, не находя себе места от волнения.

— Где принц Эрвин?

— Уехал.

— Твою же!.. — я осеклась, вовремя вспомнив, что княжне так выражаться не пристало.

Вэйн тихо и понимающе хмыкнул, откинулся на спинку удобнее.

Он не казался ни обеспокоенным, ни раздосадованным, а я прикусила губу, стараясь справиться с теми чувствами, что бушевали внутри.

Оскорбить брата короля было серьёзным проступком. Даже после покорения Валесса такое не могло сойти Второму генералу с рук.

— Что теперь будет?

Вэйн покачал головой — по всей видимости, оценил выбранную мной формулировку.

— Его Высочество непременно мне это припомнит. Отберёт военную кампанию, которая мне приглянется, например.

Он говорил об этом так легко, так буднично, что во мне начинала закипать настоящая злость.

— Отберёт кампанию⁈

— Это лучше того, что могло бы случиться, если бы ты расцарапала брату короля лицо, — он посмотрел на меня прямо и вдруг улыбнулся уголками губ. — А ты была в шаге от этого.

— Потому что он был отвратителен.

Я прикусила язык, запоздало вспомнив о своём положении и о том, что не смею так говорить о Первом генерале. Однако Вэйн вместо того, чтобы напомнить мне моё место, улыбнулся шире.

— Принц приехал, чтобы получить свою долю этой победы. Мне пришлось сообщить ему, что я его опередил. Это не слишком положительно скажется на твоей репутации и может задеть честь…

— Да плевать на честь, есть вещи поважнее!

Я услышала себя со стороны и отстранённо ужаснулась. Вэйн говорил медленно, негромко, в меру насмешливо — он и правда очень устал. Я же почти кричала, словно требовала от него… чего-то.

Не осторожности же, которая могла пойти во вред мне само́й?

Он тоже среагировал на этот тон, вцепился в меня взглядом, таким же внимательным и испытующим, как в первый вечер.

— Он не заберёт тебя, если ты беспокоишься об этом. Статус моего трофея может, и не слишком лестный, но самый безопасный для тебя. У тебя есть бокалы?

Последний вопрос сбил с толку, но, как ни парадоксально, помог успокоиться.

— Я не знаю…

Мне и правда не пришло в голову порыться в шкафах, а теперь время для этого было не самое подходящее.

Подумав немного, я взяла с полки два чистых мерных стакана из толстого стекла.

— Это ведь не худшее, из чего тебе приходилось пить в походной жизни?

Во взгляде, которым Вэйн одарил меня на этот раз, мне померещилось нечто, подозрительно похожее на восхищение.

— Определённо, нет.

Он открыл вино, и я перехватила себя правой рукой за левое запястье, поняв, что руки у меня дрожат.

— Спасибо. Ты не обязан был вмешиваться.

— В самом деле? — сдержанная ирония, слышавшаяся до сих пор в его голосе, превратилась в настоящий яд. — Видите ли, княжна, помимо братской преданности, королю Филиппу нужны военные победы. Кто-то должен прославлять двор, а кто-то — воевать, и, желательно, делать это так, чтобы приближение армии Артгейта вызвало не леденящий душу ужас, а вполне обоснованные сомнения. Вроде тех, которые солдаты Валесса разрешили в мою пользу. Что же касается вас… Мне нравится быть первым, кто прикасается к тебе. Первым, кто тебя поцеловал. Первым, кто на тебя смотрел. Готов поспорить, твою грудь я тоже увижу первым. И я не намерен лишать этого довольствия ни тебя, ни себя.

Он подал мне наполненный тёмной и густой жидкостью стакан, коснулся его краем своего, и мне оставалось только порадоваться, что в темноте не видно, как отчаянно у меня горит лицо.

Даже в самый первый раз так стыдно не было. Теперь же, когда он говорил о своих намерениях столь откровенно, у меня захватывало дух от возмущения и… чего-то ещё.

Назвать это чувство предвкушением я даже мысленно не смела, но тело заныло уже знакомо и тягуче сладко. Я вспомнила, как это было — незнакомая тяжесть в груди, неописуемое, ни на что не похожее чувство, — жажда прикосновений и голод по ним.

Он ведь и правда не пытался коснуться моей груди до сих пор. Даже не смотрел.

Я сделала большой глоток, надеясь прийти в себя быстрее, чем Вэйн заметит моё состояние.

Вино и правда оказалось чудесным. В меру сладким, терпким.

— Тебе нравится?

— Да, очень, — это было правдой.

Я опустила руку, в которой держала стакан, давая раскрыться привкусу, оставшемуся на губах.

С каждой секундой он становился насыщеннее и ярче, но не делался ни кислым, ни навязчивым.

— Это не вино, а настоящее искусство.

— С ним следует быть осторожной. Оно коварное, и если пьёшь быстро, легко захмелеть.

Как будто не было всех этих непозволительно откровенных слов. Вэйн казался похожим на человека, угостившего ребёнка чем-то вкусным, чём-то, что тот пробовал впервые.

Меня он ребёнком, разумеется, не считал, но в эту