От друзей к возлюбленным - Салли Блейкли

– Мы уже два лета их не ели, – поясняет Стиви.

Я мельком гляжу на Рена. Он роется в пакете с кофейными фильтрами, но по напряжению плеч становится понятно, что он слушает.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что они «любимые у Джони», – попугайничает Стиви.

Я смотрю на Ханну, опираюсь на край столешницы позади и вцепляюсь в него пальцами, ища поддержку. Вчера казалось, что мое отсутствие не повлияло на близких, что посиделки на пляже – обычный для нашего дома уклад. Я даже упрекнула себя: думать, что я настолько важна, – явный признак нарциссизма. Жизнь продолжалась, все шло как обычно. Мое присутствие или отсутствие не так уж много значило.

Но теперь крохотная кулинарная традиция доказала, что и правда значило. Я ощущаю внезапный прилив любви к Ханне за то, что она запомнила, что эти маффины – мои любимые, что приготовила их специально для меня.

Видимо, Ханна замечает, что я расчувствовалась, и похлопывает меня по руке.

– Я не хотела их делать без тебя, – говорит она.

– Видишь, что случается, когда ты застреваешь в Нью-Йорке? – Стиви поднимает бровь. Она смотрит на меня не со своим фирменном подозрением. У нее искреннее, почти вопросительное выражение, что заставляет меня быстро отвести взгляд. Стиви я могла довериться не раз – поэтому так больно скрывать от нее правду.

– Джони столько работает в Нью-Йорке! – улыбается мама. – Верно, милая?

Я сглатываю.

– Да, – отзываюсь я. – Еще бы.

Кофемолка громко жужжит.

– Простите, – говорит Рен, округляя глаза. Я ловлю легкую улыбку, сходящую с его лица. Как будто мне, неудачно упавшей на льду, кто-то протянул руку помощи: даже учитывая долгую разлуку, он все равно видит, что мне неуютно, пусть и не знает почему.

Но его усилия тщетны. Мама зовет меня сесть за кухонный стол, напротив нее, и ее рука скользит ко мне.

– У меня такое ощущение, будто я с тобой почти не говорила, – поясняет мама. – Как ты?

С тех пор как у меня в старших классах случилась первая паническая атака – тогда я узнала, что придется заново проходить второй семестр геометрии, – моя мать-психотерапевт пребывала в режиме повышенной готовности: искала любой намек на мой стресс. Годы терапии снабдили меня инструментами самопомощи. Что иронично, она, похоже, этого не признает, так что я взяла за практику рассказывать как можно меньше и придавать этому как можно более светлые оттенки.

– У меня все отлично, – говорю я. – Я так рада, что мы снова все вместе.

– Да, но как же ты сама? – переспрашивает она, наклоняясь вперед, как будто мы две подружки, болтающие за выпивкой в баре. Но от ее тона возникает ощущение, как будто меня изучают, разбирают, чтобы рассмотреть в деталях. А вот Стиви, похоже, заработала мамино доверие и лишь изредка становится объектом ее пристального внимания.

– Все хорошо, мам, – говорю я, ощущая жжение в груди – какая-то мышечная память со времен подросткового возраста. Не говори слишком много, не говори слишком мало, не будь слишком счастлива, не будь слишком грустна. Нейтральность и уравновешенность – вот правильный выбор.

– Расскажи нам больше о работе, – просит Ханна, накладывая тесто в новый ряд формочек.

Меня будто бы тычут пальцем в спину, заставляя выпрямиться.

– О работе? – переспрашиваю я, как будто мама уже не пыталась поднять эту тему.

– Да, я тоже хочу послушать о работе, – подхватывает мама.

– Очевидно, как и все, – бормочу я.

– Что?

Рен снова включает кофемолку, на сей раз добавляя последнюю, вроде бы как даже и не нужную секунду.

Я цепляюсь за эту возможность выправить курс и улыбаюсь.

– С работой все хорошо. «Ново» – лучшая студия.

Эта фразу я повторяла так часто, что она срывается уже сама собой, на автомате.

– Мы же все придем на премьеру, правда? – спрашивает мама, восторженно барабаня пальцами по столу.

– Ой, ну нельзя же об этом просить, – укоряет Ханна.

– Я все равно не знаю, когда она, – снова вру я.

– Но когда узнаешь, ты нам сообщишь, – говорит Ханна. – Мы так тобой гордимся. Расскажи про фильм.

– Э… – Я запинаюсь. – Это так здорово… работать над такими крупными съемками. – Я ищу хоть какие-то слова и цепляюсь за последнее изменение, которое внесла в фильм: незначительная деталь – самый безопасный ответ. – Я сделала танцующих скелетов.

– Ого, интересно, – кивает Ханна с широкой улыбкой.

– Как будто хоть кто-то из нас понимает, как все это устроено. – Мама откидывается на спинку стула. – Джони так хороша в своей работе. Вы можете представить, чтобы она занималась чем-то еще? Это же ее мечта!

Я издаю слабый смешок. Она не так уж и не права. Это была мечта. Подготовка, съемки и даже монтаж – все шло хорошо. А потом Рамона Бринкли, основательница и гендиректор «Ново», женщина, на которую я равнялась, вызвала меня в кабинет.

Я знала, что произойдет, знала весь последний месяц, с тех пор как мы услышали, что у проекта, за который я три год назад сражалась на питчинге, не будет премьеры. Никогда. Главы студии посмотрели на него всего один раз – на три года кропотливой работы над куклами и декорациями; на проработанные движения восьми ребят из летнего лагеря и эффектное воплощение их историй про призраков; на мельчайшие детали из целлофана, натуральных волокон, проволоки и вещей из моего дома, которые я задействовала далеко не раз, – и заявили, что зрители фильм не примут. Мы не окупим бюджет, так что не нужно дальше сливать на него деньги.

«Такое все время случается, – сказали мне, как будто в утешение. – В наших хранилищах немало фильмов, о которых публика никогда не узнает. Считай, тебе повезло, что на этот не наложили лапу критики».

Но такое не случается с нами, хотела сказать я. Пусть и стажером, но я была вместе с «Ново», когда компания едва сводила концы с концами в портлендском офисе – в крохотных студиях с ненадежной канализацией, мигающим электричеством и прочими неудобствами. Там ни один проект не начинали, если он не представлялся успешным. Вкладывать миллионы долларов и тысячи часов работы в фильм, который никогда не увидит света дня, – вероятно, позволительно для крупной студии, в которую мы теперь входили, но для «Ново» сравнимо с катастрофой.

– Джони, – сказала Рамона, когда я вошла в ее кабинет. – Ты должна знать, это никак не относится к моему мнению о твоем таланте, но…

– Я уволена, – перебила ее я. Хотелось самой вспороть рану, контролировать то, как разобьется мое сердце. Я отдала всю себя этому проекту, срослась с ним за годы. Пусть уж я доведу дело до самого конца.

Остаток разговора не имел значения. Когда тебя увольняет тот, кем ты восхищалась последнее десятилетие, это просто хуже некуда.

У меня много лет