Пленница Золотых Песков - Тина Солнечная

Я осталась одна.

Комната, где я пряталась. Где разговаривала со зверем. Где спала, плакала, злилась. Где, несмотря ни на что, чувствовала себя собой — теперь была пуста.

Совсем.

Гладкая постель. Задёрнутые шторы. Тишина. Даже воздух будто стал другим — холодным, отстранённым. Как в гостиничном номере, из которого выселяются.

Только я — не путешественница. И это — не мой выбор.

Я подошла к центру комнаты, окинула её взглядом.

И вдохнула.

Медленно. Глубоко. До жжения в рёбрах. Как будто этим вдохом я забирала из неё последнее, что было моим. А выдохом — отпускала. Потом повернулась и направилась к выходу. Не в новые покои. Не к слугам. К нему.

Всё, что происходило за последние сутки, не давало мне покоя. Его прикосновения. Его поцелуи. Его обещания — медленно, без спешки. Его голос в темноте и… та фраза, что он сказал магу.

«С этим не будет проблем.»

Я шла быстрее. Камень под ногами был прохладным, коридоры — гулкими, почти пустыми. Я оборачивалась — вдруг увижу зверя. Но он не появлялся. Он сделал, что должен. А теперь — очередь за мной.

Пальцы дрожали, но я сжала их в кулак.

Всё, чего я боялась — уже случилось. Меня использовали. Обманули. Подняли и опустили. Но если он хоть немного был искренен… хоть в чём-то — Он меня выслушает.

Глава 21

Я обошла половину дворца. Прошла сквозь арки, мимо фонтанов, заглянула в пустые залы и даже один раз вернулась в приёмный холл, где обычно начинались утренние собрания. Но его нигде не было.

Каждый слуга, каждый страж, каждый служащий, к кому я подходила с вопросом, вежливо склонял голову и отвечал одно и то же:

— Повелитель занят.

— Повелитель в закрытом совете.

— Повелитель не может принять вас сегодня, госпожа.

— Но вы можете подождать его в его покоях.

В его покоях.

Я стояла в одном из коридоров, слушая это в третий раз, и вдруг поняла:

«Подождать его в спальне» — это вовсе не то, что мне нужно. Это буквально согласиться на то, что я послушная овечка. Если бы я не подслушала тот разговор, наверное, я бы радостно переехала, решив, что у нас все серьезно. Господи, разве можно быть такой наивной дурочкой?

Нет, конечно, я могла пойти. Сесть на бархатную кушетку. Сложить руки на коленях. Дождаться, пока он соизволит войти, усталый, с серьёзным видом. Улыбнуться, будто ничего не произошло. И тогда всё продолжилось бы — медленно, ласково, без спешки.

Но ведь он знал, что я хочу говорить. Не мог не знать. Я столько раз попыталась найти его, что ему непременно об этом сообщили. Просто не могли не сообщить.

Он знал — и всё равно сделал так.

Занят.

Не примет.

Пусть подождёт.

И вот я стояла посреди зала, в платье, в котором уже не чувствовала себя своей, с волосами, спутанными после дороги и ссадиной, ещё не до конца зажившей, — и понимала:

Если я войду в эту спальню — я соглашусь.

Не словами. Своим присутствием. Своим ожиданием. Своим молчанием.

А я не соглашалась. Ни на его правила. Ни на то, чтобы быть удобной.

Я стояла в пустом коридоре, с пульсирующим раздражением и глухим разочарованием в груди, когда вдруг почувствовала взгляд.

Он всегда появлялся так — тихо. Без звука. Без предупреждения.

Я обернулась. И, конечно, он был там. Мой зверь.

Сидел в проходе у колонны, в полумраке, как всегда внезапно, с золотистым отсветом на чёрной шерсти. Глаза — как две бездонные тени. Смотрел прямо. В упор. Выжидающе.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спросила я вслух.

Он не шевельнулся. Только медленно, чётко кивнул. А затем повернул голову и коротко указал носом направление.

Я скрестила руки на груди и прищурилась:

— А если ты опять исчезнешь?

Он резко мотнул головой. Один раз. Как человек, которому надоело объяснять.

— Ладно, — выдохнула я. — Идём. Но это в последний раз, слышишь?

Я наклонилась к нему чуть ближе, сузив глаза:

— Исчезнешь — и больше я не побегу за тобой. Ни по залам, ни по садам. Устала. Ясно?

Он чуть склонил голову набок — и в его взгляде было странное согласие.

Будто говорил: Хорошо. Только доверься.

И развернулся. А я пошла за ним.

Сначала медленно. Потом чуть быстрее. Потом снова — почти бегом, босыми ногами по прохладному камню, в полутени проходов, за тенью зверя, что не оглядывался, но точно знал, что я иду.

И, да. Я не удержалась от усмешки.

— Чёрт. Чувствую себя Алисой, — пробормотала я. — Только это не кролик. И он точно не белый.

Он, как назло, вильнул хвостом — быстро, резко, как кивок в ответ. Что он может знать про Алису? Что он вообще может знать. Вот вбила себе в голову, что он умный. Ох, Вика, настрадаешься ты со своей головой не спокойной.

И я поймала себя на том, что — несмотря на всё — улыбаюсь. Пусть чуть натянуто, с уставшими глазами. Но по-настоящему.

Потому что этот зверь — единственный, кто действительно приходит, когда он нужен.

Мы шли по тёмным, редко используемым коридорам. Воздух здесь был пыльнее, прохладнее, тише, как будто дворец забыл про эти проходы. Зверь шёл впереди — по-прежнему уверенно, но теперь… осторожнее.

Несколько раз он замирал. Вся его фигура напрягалась. Уши вставали. Хвост опускался. Он прислушивался.

И каждый раз, когда вдалеке раздавались шаги или звуки голосов — приглушённые, чужие — он менял маршрут. Резко. Не глядя на меня, просто поворачивал вбок — и я следовала, затаив дыхание, будто в игре, где проигрыш стоил бы слишком дорого.

Мы сворачивали, шли вниз, проходили узкие служебные ходы, даже один раз — длинный, тёмный проход с закопчённым сводом. Мои ноги уже ныли от камня, одежда цеплялась за углы, а сердце стучало, будто боялось отстать.

И вдруг… он остановился. Перед дверью.

Старой, деревянной, массивной, с железными петлями, закопчённой по краям.

На ней висел тяжёлый замок. Ржавый. Кажется, никто его не трогал годами.

— Серьёзно? — прошептала я. — Сюда?

Зверь не ответил. Только отступил на шаг — и ударил по замку лапой.

С глухим звуком металл поддался, лопнул, отлетел вбок. Дверь скрипнула, как будто обиделась, но приоткрылась.

Я медленно шагнула вперёд, вытянула руку и осторожно толкнула её шире.

За дверью был выход. За ним — не дворец. Не сад. Не очередной внутренний зал.

А открытая местность.

Грубо выложенная тропа. Камни.