Служанка для генерала или Кошка по ночам - Стефания

Линь Шэн медленно поднялся на ноги, опираясь на трость, и лицо его было твёрдым, решительным. Он повернулся к стражнику, и голос его был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Ты готов повторить это перед всеми? Перед монахом?

— Да, господин, — ответил стражник. — Я готов.

Линь Шэн кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное, бесповоротное.

— Тогда мы должны поговорить с монахом, — сказал он. — Вместе. Ты, я и этот человек. И если он не сможет объяснить, почему у него на руке была кровь, он покинет этот дом. И пусть идёт к своему Чжан Вэю.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло, смешанное с облегчением. Он был с ней. Он был на её стороне. И впервые за долгое время она верила, что они смогут победить.

Они вышли в коридор вместе, и она шла рядом с ним, поддерживая его под руку, а за ними следовал молодой стражник с твёрдым лицом и готовым свидетельством.

Когда они подошли к двери монаха, Линь Шэн остановился и повернулся к Екатерине.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— Я готова, — ответила она. — Я всегда была готова.

Он кивнул и постучал в дверь.

ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

Допрос монаха длился недолго. Когда стражник, молодой и серьёзный, повторил свои показания перед Линь Шэном и несколькими старшими воинами, лицо монаха не изменилось — он стоял с таким видом, словно его обвиняли в том, что он съел лишний кусок хлеба за ужином.

— Кровь? — переспросил он, когда стражник закончил. — Да, была. Я зарезал курицу для утреннего отвара. Я думал, это очевидно.

Он посмотрел на свои руки с лёгкой, снисходительной улыбкой, и Екатерина почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость. Он врал так легко, так естественно, словно репетировал эту сцену сотни раз.

— Курица? — переспросил Линь Шэн, и в голосе его послышалось сомнение. — Вы зарезали курицу в кладовой? Где нет ни одной курицы?

— Я вышел во двор, — монах пожал плечами. — Я не помню. Дела много, забот много. Вам стоит спросить у вашего слуги, что он делал в кладовой так рано, когда никто не должен был там быть.

Екатерина шагнула вперёд, чувствуя, как гнев поднимается в груди, но Линь Шэн остановил её коротким жестом. Он не видел её, но он чувствовал, что она готова броситься на монаха.

— Чун лежит без сознания, — сказал Линь Шэн ровно. — Он не может ответить на ваши вопросы. Но мой стражник видел вас. И я склонен верить ему, а не вам.

— Вы не можете доказать, что я сделал это, — голос монаха стал твёрже, в нём появились стальные нотки. — И вы не можете выгнать меня, потому что тогда печать на руке этой женщины убьёт её. Я — единственный, кто знает, как снять проклятие. И я останусь здесь, пока вы не решите, кто вам дороже — ваш верный слуга или ваша собственная жизнь.

Екатерина видела, как Линь Шэн сжал трость так сильно, что побелели костяшки. Он колебался, и она понимала, почему. Монах ударил в самое слабое место — его страх за неё. И этот страх парализовал его, не давая действовать так, как он хотел.

— Уходите, — сказал Линь Шэн наконец, и голос его звучал глухо, словно он выдавливал слова из себя. — Вы останетесь в этом доме, но я запрещаю вам приближаться к кому-либо из моих слуг. И если я узнаю, что вы снова подняли руку на кого-то из них, я прикажу отрубить вам руки, даже если это будет стоить мне жизни.

Монах поклонился с холодной учтивостью и вышел, бросив на Екатерину короткий, насмешливый взгляд. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Он снова победил. Он снова ушёл безнаказанным, потому что у них не было доказательств, и потому что он держал их всех на крючке своим обещанием снять проклятие.

Когда дверь за ним закрылась, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его руку в свои.

— Он лжёт, — сказала она тихо. — Он не знает, как снять проклятие. Он просто использует это, чтобы остаться в доме.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был усталым, почти безжизненным. — Но я не могу рисковать. Если есть хоть один шанс, что он говорит правду... если есть хоть один шанс, что он может спасти тебя...

— Он не может спасти меня, — перебила она. — Единственный, кто может спасти меня — это я сама. И ты. Мы вместе.

Он молчал долго, и она чувствовала, как дрожит его рука в её ладони. Потом он медленно кивнул и сжал её пальцы.

— Мы вместе, — повторил он. — Ты права.

Они вышли во двор, и Екатерина помогла ему дойти до скамьи под сакурой. Дерево почти полностью потеряло цвет — лепестки осыпались, устилая землю тонким розовым ковром, и только несколько уцелевших веток ещё держали последние цветы. Воздух был прохладным и чистым, пахло мокрой землёй и увядающей зеленью.

Они сидели в тишине, и она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как он постепенно отпускает напряжение. Он не говорил, и она не нарушала тишину, давая ему время прийти в себя.

— Катя, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? Не как служанка и господин, а как... ну, ты понимаешь.

Она улыбнулась, хотя он не мог видеть её улыбки.

— Как кошка и слепой генерал, — сказала она. — Да, помню. Ты назвал меня бродячей и хотел выгнать.

— А ты запрыгнула ко мне на грудь и заставила себя гладить, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти мальчишеское. — Ты была наглой кошкой.

— Я была замёрзшей кошкой, — поправила она. — Разница есть.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. Этот смех был таким редким, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло.

— Я бы хотел увидеть тебя той ночью, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Я бы хотел