Огненные сердца. Все, что осталось от нас - Кира Сорока

Я не могу в себе разобраться. Хочется сбежать. И одновременно хочется остаться.

Очень медленно Егор отпускает мое лицо, надевает на меня шапку и отстраняется. Заводит мотор.

– Не будем торопиться, – бормочет он, сдавая назад.

Я киваю. Хотя понятия не имею, о чем он.

Мы выбираемся на шоссе. В полном молчании под грохот музыки быстро добираемся до моего дома.

– До завтра, Алина, – прощается Егор, нажав на кнопку, открывающую все замки.

– Завтра воскресенье, – замечаю я, потянувшись за коньками на заднем сиденье.

– Я знаю.

Знает. И почему же мы должны увидеться с ним завтра? Впрочем, сейчас это не важно. Главное, что Егор не ведет себя агрессивно, не обвиняет и не нападает.

– Пока, – говорю ему и вылетаю из машины.

Она стоит на месте до тех пор, пока я не оказываюсь дома. Выглянув в окно на кухне, я вижу, как БМВ уезжает.

16

Гроз

Я выхожу из аккаунта Коршунова и вхожу в «Егора Грозного». И охреневаю. От количества сообщений, заявок в друзья, фоток, на которых я отмечен. Чат с Алиной приходится искать довольно долго. Убираю ее имя из черного списка и пишу сообщение.

Егор:

Ты готова доделать проект?

По моим расчетам, Алина должна была уже пробиться в свой телефон. Значит, увидит уведомление о моем сообщении. Надеюсь, ответа не придется ждать слишком долго.

Но Алины в сети нет. Ни в десять утра, ни в двенадцать. Закрадывается подозрение, что она куда-то слиняла из дома. Однако в светлое время суток подглядывать в окна практически бесполезно. Ни хрена не видно.

Слоняюсь по квартире без дела. Мой путь пролегает от тренажера до брусьев, потом до кухни и обратно. Черный внимательно следит за мной, развалившись на диване.

– Думаешь, я спятил, да? – обращаюсь я к нему. – Что ж, ты не одинок в своих подозрениях, друг. Я реально умом по ней тронулся. Понимаешь…

Сажусь рядом с котом. Меня пробирает смех, потому что я на самом деле это делаю – говорю по душам со своим лохматым другом, мать вашу!

– Понимаешь, она меня предала. Да. И я ее ненавижу. Но моя ненависть появилась намного позже, чем симпатия. Что-то светлое и настоящее зародилось гораздо раньше. И это не вычеркнуть. Это никуда не девается. И вот когда я ее вижу… когда смотрю в самую глубь ее шоколадных глаз, я не могу ее ненавидеть. Все, о чем я могу думать рядом с ней, – это как сильно хочу ее обнять. И чтобы она обнимала меня в ответ… Однажды она обнимала меня так. Я не заставлял ее. Она просто хотела утешить. Словно почувствовала мою боль. Наверное, тогда меня и торкнуло. Я стал безумным, жаждал ее внимания. А она…

Зевнув, Черный кладет морду на диван и закрывает глаза.

Твою мать!

– Ясно, тебе по фигу на мои душевные излияния. Да пошел ты!

Вскочив с дивана, я сажусь на «греблю» и хреначу на ней с полчаса. Мерный и мощный стук сердца заглушает на время мысли об Алине, но после душа меня вновь накрывает.

Она так и не ответила.

Промаявшись до часа дня, набираю ее номер. Слушаю гудки. Ответа нет.

Фак!

Вот так, в метаниях от любви до ненависти, проходит еще пара часов. Наконец я решительно одеваюсь и выхожу на улицу. Огибаю дом, подхожу к ее подъезду. Если повезет, сейчас кто-нибудь выйдет, и я смогу войти.

Через несколько минут дверь подъезда действительно открывается. Сначала я вижу собаку – песочного лабрадора, потом мужика в бушлате.

– Вильям! – орет он псу, который бросается за кошкой.

Я успеваю просочиться в подъезд, прежде чем дверь захлопывается. Еду на лифте на девятый, без раздумий нажимаю на звонок и замираю в ожидании. За дверью слышится шорох шагов.

– Кто там? – раздается старческий голос.

Я прокашливаюсь.

– Добрый день. Я одноклассник Алины.

Дверь немедленно открывается. Бабушка Алины осматривает меня с головы до ног.

– У нее что-то с телефоном. Не могу дозвониться.

Я сама любезность.

– Телефон? Алина телефон дома забыла, – говорит старуха. – Ты, милок, погромче говори. Я плохо слышу. – И она подставляет свое ухо.

Я стараюсь говорить четко:

– Где Алина?

– На работе. Скоро вернется. Что-то случилось?

– Проект. У нас совместный проект, – выговариваю чуть ли не по буквам.

– А? Да ты заходи. Подождешь ее.

Бабулька отходит в сторону, приглашая меня в квартиру. Даже так? Хм.

– Спасибо, – улыбаюсь, как сытый кот.

Прохожу в тамбур, оттуда в квартиру слева. В узкой прихожей снимаю куртку и вешаю ее в шкаф, ставлю обувь в обувницу.

– Чайку? – предлагает бабушка Алины.

– Можно.

Помыв руки, сажусь за стол в маленькой, но уютной кухне. На стене орет телевизор. Старушка немного убавляет звук, однако то и дело отвлекается на сериал.

– Меня зовут Егор, – представляюсь я.

– Валентина. Можно просто баба Валя. Вот, сырники покушай.

Она ставит передо мной тарелку с сырниками и чашку с чаем. Садится напротив, спиной к телику, и пробегает подозрительным взглядом по моей шее. Кусок татуировки, выглядывающий из-под джемпера, безусловно, виден ей. Ну и мои запястья расписные тоже.

Впервые в жизни я чувствую себя неуютно из-за этих тату. Хрен его знает почему. Вроде бы всегда делал их осознанно, и никогда они меня не стесняли.

– Вы с Алиной дружите? – интересуется баба Валя.

– Да, дружим.

Мне становится смешно. Потому что Алина вряд ли назвала бы наши отношения дружбой. Никто бы не смог дать им точную характеристику. Даже психоаналитик.

– Друзья – это хорошо, – говорит она с грустью в глазах. Потом прищуривается. – Алина про тебя не рассказывала. Правда, из нее вообще ничего не вытянешь.

Вот тут я согласен. Мышка звездец какая скрытная.

– И что у вас за проект?

– Про любовь.

– О-о! – бабушка Валя довольно улыбается. – Как интересно!

Да мы вообще с Алиной оба интересные. Черт ногу сломит, пока будет разбираться в наших отношениях. А разобраться очень нужно. Поэтому я здесь.

Вчера, когда выиграл тот хоккейный матч и навалял Купидону, я наконец понял, для чего я приехал. Разобраться. В себе. В ней. В нас.

Но это будет сложно.

В этот момент в дверном замке поворачивается ключ. Баба Валя, встрепенувшись, идет в прихожую.

– У нас гости.

– Кто? – голос Алины звучит взволнованно.

– Твой одноклассник. Егор.

Моя мышка ничего не говорит. Слышу, как медленно расстегивается куртка. Потом шорох одежды, когда ее вешают в шкаф.

Я засовываю в рот сырник и