Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

В лифте я смотрю на своё отражение. Глаза горят, на щеках румянец, дыхание не восстанавливается. Я выгляжу как безумная. Но чувствую себя живой. Впервые за много лет.

Дома меня ждёт Лиза. Она ужинает на кухне, возится с Багирой, но, увидев меня, замирает.

— Мам, ты какая-то…

— Злая, — говорю я, садясь напротив. — Я злая.

— Что случилось?

Я рассказываю. Про жалобу, про начальника, про то, как ворвалась в офис к Сергею. Лиза слушает, не перебивая, только хмурится и сжимает кружку с чаем. Багира трётся о мои ноги, как будто пытается меня успокоить.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Лиза, когда я заканчиваю.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Он сказал, что отзовёт жалобу.

— Звучит как извинение, мам.

— Если бы я не приехала и как следует не наорала, то никакого извинения не было бы, Лиза.

Мы молчим. В тишине квартиры слышно только мурлыканье Багиры да редкие звуки с улицы.

— Мам, — наконец говорит Лиза, — проверка — это была месть?

Я смотрю на дочь, у которой в глазах надежда и страх, и понимаю, что не могу ответить «нет».

— Не знаю, — говорю я, как и в прошлый раз. — Может быть. Может, я хотела ему отомстить. За себя. За тебя. За то, что мы все из-за него страдаем.

— А он? Жалоба — это тоже месть?

— Наверное.

— И что теперь? Вы будете воевать пока не уничтожите друг друга?

— Кому-то из нас придётся остановиться, — вздыхаю я.

— Но кто это сделает? — голос Лизы дрожит. — Ты? Он? Вы оба не умеете уступать. Вы оба гордые, упрямые. Невыносимые.

Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Мы с Сергеем заигрались в месть. Я инициировала проверку, он подал жалобу. Не потому, что так надо, а потому, что хотим сделать больно друг другу. А страдают при этом дети. Моя дочь, его сын.

— Я позвоню ему, — говорю я. — Завтра. Попробую поговорить. Иди спать, — говорю я Лизе. — Завтра будет новый день.

— А ты?

— Я посижу. Подумаю, что нам делать.

Лиза уходит в свою комнату. Я остаюсь одна. За окном темно, только фонари горят тусклым светом. Где-то там, в другой части города, сейчас сидит Сергей. Что он думает? Сожалеет? Хочет извиниться? Или уже пишет новую жалобу?

Я не знаю.

Я знаю только одно: завтра я сделаю то, чего не делала тридцать лет. Я позвоню ему и скажу: давай поговорим. По-человечески. Без криков и обвинений.

А там будь что будет.

Глава 15. Сергей

Тот же день

Только середина дня, а я уже устал как собака. С утра были переговоры с поставщиками, теперь совещание с управляющими.

Я даю последние указания, когда дверь распахивается.

Ирина Ленская стоит на пороге моего кабинета, похожая на ураган. Волосы взлохмачены, в глазах сверкают молнии. Я прям чувствую этот огонь на расстоянии.

— Жалобу на меня написал? — Влетает она в кабинет, не здороваясь. — Да? Решил воевать до конца?

В её голосе столько ярости, столько праведного гнева, что я на секунду забываю, что тоже должен злиться. Вместо этого я смотрю на неё и думаю: боже, как она красива.

Тридцать лет прошло, а она всё так же прекрасна. Даже лучше, чем тогда. Тогда она была девчонкой — с ещё девичьей, несформировавшейся красотой, наивной, доверчивой, не умеющей за себя постоять. Сейчас — опытная женщина с бойцовским характером, которая точно не даст себя в обиду.

Я быстро выпроваживаю опешивших посетителей и остаюсь один на один с этим тайфуном.

— Ты что, совсем охренел? — начинает она свою тираду.

Я встаю и делаю шаг к ней, пытаясь перевести разговор хотя бы на тон ниже.

Но нет. Она меня не слышит или не хочет слушать. Орёт, выплескивая весь накопившийся гнев.

Я слушаю её, не перебивая, потому что понимаю: она имеет право злиться. Жалоба — это было глупо. Я пожалел об этом, как только отправил её.

— Ты всегда таким был, — кипит она. — Самовлюблённым, напыщенным индюком, который не умеет разговаривать по-человечески. Не умеет объясняться, спрашивать, просить прощения.

Я смотрю на неё и чувствую, что она меня… заводит. Этот огонь в глазах, эта ярость, это умение бить словами — всё это будит во мне что-то давно забытое.

В кабинет вбегает Забродин, переводит взгляд с меня на Ирину. Он явно боится, что мы сейчас устроим здесь локальный апокалипсис.

Рискует, успеваю подумать я до того, как она обращает на него своё внимание.

Мне становится смешно. Ирина готова убить всех, кто попадётся под руку. Она похожа на кошку, которую загнали в угол — ощетинившуюся и шипящую.

— Не трогай её, — говорю я тихо Алексею. — Пусть выпрыснет весь свой змеиный яд на меня.

Она слышит. Поворачивается ко мне, уничтожая взглядом. Но я вижу в глазах кроме гнева боль. Застарелая боль, которую она не может отпустить.

Забродин предпочитает ретироваться. Правильное решение.

А я стою, скрестив руки, и наблюдаю за тем, как ураган начинает сдавать позиции и отступать.

Она прекрасна в своей ярости. Настолько, что мне сейчас же хочется схватить её, сопротивляющуюся, в охапку, прижать к стене и…

Она замолкает, только дышит тяжело. Грудь вздымается, щёки горят, глаза блестят. Шикарная женщина!

— Кофе? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня с недоумением. Я жду, что она откажется, развернётся, хлопнув дверью. Но она кивает.

— С коньяком.

Я не улыбаюсь, хотя внутри всё ликует. Она осталась.

Заказываю два кофе, ставлю перед ней рюмку коньяка из бара.

Секретарша приносит кофе, опасливо поглядывая на нас. Ох, какой чудесный повод мы дали подчинённым для сплетен. Наплевать!

Она выливает в чашку с кофе всю рюмку коньяка и делает