Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

шаг мимо него, но он тихо сказал:— Ливия.Она замерла.Имя из его уст прозвучало иначе.Не «сестра Ливия». Не официально. Просто Ливия.И именно поэтому по спине у неё пробежала совершенно ненужная дрожь.Она медленно обернулась.— Да, синьор?Он смотрел прямо. Спокойно. Почти холодно. Но в этом спокойствии уже было что-то, от чего не стоило расслабляться.— Завтра будет хуже, — сказал он. — Когда начнутся официальные письма, допросы и имена. Вам лучше держаться осторожнее.Она вскинула бровь.— Это опять практичность?— Да.— Жаль.— Почему?— На секунду мне показалось, что вы беспокоитесь.Уголок его рта дёрнулся.— Не обольщайтесь.Ливия усмехнулась.— Никогда, синьор делла Ровере. Это вредно для фигуры.Она ушла, чувствуя его взгляд между лопаток почти до самой двери своей кельи.Утро после ночного разоблачения оказалось не взрывом, а странной, почти вязкой тишиной.Монастырь, конечно, уже всё чувствовал. Женщины всегда чувствуют перемену власти или беды ещё до того, как им что-то скажут. По взглядам, по шагам, по тому, кто с кем говорит и кто вдруг молчит.Фьора не вышла к трапезе.Франческа — тоже.Сестры переглядывались. Костанца гремела ложками чуть громче обычного. Джулия выглядела так, будто знает больше всех и получает от этого тихое мрачное удовольствие. Агнета была бледной, но держалась.Беатриче вошла последней.И одним только своим лицом сделала так, что шёпот умер.Ливия сидела на своём месте и смотрела на неё с уважением. Ни красных глаз, ни дрожащих рук, ни попытки спрятаться за устав. Прямая спина, сухой рот, холодный взгляд.Настоящая начальница.После трапезы началась работа. И вот тут Ливия впервые за все эти дни ощутила, что монастырь — это не только интриги, но и живое хозяйство, которое нельзя бесконечно держать в лихорадке.Кухня не перестала варить.Прачечная не перестала стирать.Лазарет не перестал пахнуть уксусом, травами и больным телом.И если в доме завелись крысы, это ещё не повод, чтобы все остальные перестали жить.Эта мысль привела её к следующей — простой, практической и неотвратимой.Раз уж она здесь. Раз уж Беатриче вынуждена заниматься следствием. Раз уж часть сестёр выбита из колеи. Значит, кто-то должен удержать хозяйство так, чтобы оно не расползлось к чёртовой матери.— Костанца, — сказала Ливия уже к середине утра, стоя посреди кухни, где от жара очага лоб покрывался испариной. — Сколько у нас уходит воды на день?Костанца подняла голову от теста.— На что именно?— На всё. Мытьё. Варку. Питьё. Лазарет.— Откуда я знаю? Много.— Прекрасный ответ. Ненавижу такие.— А ты чего вдруг?Ливия обвела кухню рукой.— Потому что если у нас кто-то из хозяйственных сестёр вылетел, пора перестать держать всё в голове и начать считать хотя бы самое нужное.Костанца подозрительно прищурилась.— Ты сейчас что делаешь?— Спасаю вас от будущего бардака.— Опять.— Естественно.Она заставила Маддалену принести дощечки. Джулию — найти мел. Агнету — записать, сколько вёдер носят до полудня из колодца в кухню и лазарет. Костанцу — не закатывать глаза, а просто ответить, сколько хлеба уходит на день, когда в доме все здоровы, и сколько — когда кто-то лежит в горячке.— Ты превращаешь монастырь в лавку, — буркнула одна из старших сестёр.— Нет, — ответила Ливия. — Я превращаю его в место, где люди знают, куда уходит их спина.Это было прогрессорство не на уровне чудес. Не мыло из воздуха. Не стеклянные окна. Не новые сорта винограда. Просто учёт, порядок, разделение работы, просушка тряпок отдельно от чистого белья, вёдра для воды — отдельно от вёдер для помоев, полка для лечебных трав — отдельно от кухонных приправ, чтобы никто с перепугу не всыпал руту в кашу.Но именно это и работало.Уже к обеду у кухни появилась дощечка с зарубками по воде. В лазарете — отдельная корзина для чистых повязок. В прачечной — верёвка для просушки белья по видам, а не одной безумной кучей. В кладовой — список, что выдаётся и кем.Мелочи.Но монастырь вдруг начал дышать чуть свободнее.И Беатриче это заметила.Она остановила Ливию в галерее после полудня, когда та несла две дощечки и спорила сама с собой, сколько ещё выдержит, прежде чем начнёт орать на всех святых разом.— Что это? — спросила аббатиса, указывая на дощечки.— Вода и ткань, — коротко ответила Ливия. — Если у нас дыры в хозяйстве, я хочу хотя бы видеть их сразу, а не через месяц.Беатриче взяла одну дощечку, посмотрела на кривые зарубки, на короткие пометы Агнеты.— Это вы придумали?— Нет, матушка. Это мне ангел ночью нашептал. Конечно, я.Беатриче не отреагировала на тон.— Полезно.Ливия приподняла бровь.— Вот это уже почти похвала.— Не обольщайтесь.— У вас с синьором делла Ровере одна и та же болезнь.— Какая?— Неспособность сказать женщине что-то приятное без внутреннего сопротивления.И впервые за всё это тяжёлое утро Беатриче очень коротко, очень сухо, но всё же усмехнулась.— Работайте, Ливия. Пока я не передумала считать вас подарком.— Скорее уж стихийным бедствием.— Это я уже поняла.И она ушла дальше по галерее — прямая, строгая, но уже не такая одинокая, как вчера.Ливия посмотрела ей вслед и вдруг поняла, что именно это, возможно, и есть начало чего-то важного. Не дружбы — смешно. Но союза. Настоящего.Адриано уехал не на следующий день и не через два. Проверка, письма, люди, ожидание ответа из города, запечатанные книги, разговоры с Беатриче, допрос Фьоры, осторожные поручения — всё это задержало его в гостевом доме дольше, чем хотелось бы приличиям и монастырскому покою.И за эти дни в Санта-Кьяре успело измениться больше, чем за некоторые месяцы до этого.Женщины привыкли к новым дощечкам учёта.Костанца уже сама ругалась, если кто-то ставил ведро не в тот угол.Агнета начала различать, какие травы идут в лазарет, а какие — в кухню, и гордилась этим так, будто ей доверили корону.Джулия завела себе привычку молча появляться там, где кто-то собирался сделать глупость, и смотреть так, что люди сразу передумывали.В лазарете Ливия настояла, чтобы кипячёную воду для промывания ран держали отдельно и закрывали тканью. В прачечной — чтобы грязные повязки сначала вымачивали в горячей воде с золой, а не бросали сразу в общую стирку. На кухне — чтобы ножи всегда возвращались на доску, а хлебные тряпицы сушили на солнце, а не комкали в тёмном углу до запаха беды.Никто не называл это реформами.Никто не строил речей.Но монастырь уже перестраивался — осторожно, ворчливо, с женским недоверием и последующим упрямым принятием полезного.И где-то между всем этим Адриано делла Ровере продолжал смотреть на Ливию так, будто всё ещё пытался понять, откуда взялась эта юная послушница с глазами женщины, пережившей больше, чем ей положено.А она,