Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

уже успели обокрасть, просто пока вежливо.— Вы удивительно точно формулируете.— Это талант человека, которого пытались надуть слишком много раз.Он перевёл взгляд на её руки. Она не замечала, как сжала пергамент так сильно, что тонкие пальцы побелели.— Осторожнее, — сказал он. — Это всё же документ, а не шея вашей тётки.Ливия медленно ослабила хватку.— Жаль.— Я так и подумал.Над садом пролетела птица. С кухни донёсся далёкий грохот крышки. Где-то под аркой две молодые послушницы спорили шёпотом, кому нести корзину в прачечную. Монастырь жил вокруг них своей обычной жизнью, а у Ливии в голове уже крутились совсем другие вещи: гавани, склады, арендаторы, счета, право собственности, нотариусы, свидетели, опекунство, письма, поездка.Поездка.Она резко повернулась к нему.— Значит, мне придётся ехать.— Да.— В Равенну?— Сначала туда. Потом, возможно, в один из портов, чтобы подтвердить права на суда или хотя бы потребовать отчёт.Ливия уставилась перед собой в сад, но уже почти не видела грядок. Перед внутренним взглядом вставали улицы города, незнакомый дом, чужие управители, пристани, канаты, запах смолы и воды, торговцы, счётчики, капитаны.И свобода.Настоящая.Такая, у которой есть не только красивые слова, но и ключи, счета, доход и дверь наружу.— А вы, — спросила она, не глядя на него, — мне с этим помогаете просто из любви к правосудию?Он чуть помолчал.— В том числе.— “В том числе” — опасная формулировка.— Для вас всё опасно.— Неправда. Только умные мужчины и чужие родственники.— Тогда вам стоит особенно беречься.Она медленно повернула голову. Солнце садилось ниже, и в его лице появлялись тени — на скулах, у рта, под ресницами. Серые глаза в этом свете казались темнее. Не мягче. Но человечнее.— А вы? — спросила она. — Вы из какой беды? Из умных мужчин или из правосудия?— Я из тех, кто умеет считать последствия.— Очень скучно.— Зато полезно.— Вы и вправду не умеете говорить так, чтобы женщина растаяла.— А вы и вправду не производите впечатления женщины, которая когда-либо таяла от слов.Ливия усмехнулась.— И снова вы правы. Это уже начинает раздражать.— Взаимно.Вот тут она не выдержала и рассмеялась по-настоящему. Легко, звонко, по-весеннему, и сама ощутила, что смеётся не над ним, а рядом с ним. Это было новым, странным и не очень безопасным ощущением.Адриано смотрел на неё и молчал. И именно молчание сделало момент опаснее, чем любая случайная фраза. В его взгляде не было ничего неприличного. Ни попытки приблизиться, ни прямого желания. Только внимание — слишком тёплое для чиновника, слишком долгое для постороннего мужчины, слишком ясное для человека, который сам себе не врёт.Ливия первой отвела глаза.— Ладно, — сказала она чуть резче, чем хотела. — Предположим, я доживаю до совершеннолетия, не убиваю никого в монастыре и не поджигаю опекунские бумаги тётки. Что дальше?— Дальше вам нужно официальное подтверждение возраста, ваше собственное заявление и сопровождающее лицо.— Зачем сопровождающее?— Потому что вы молодая незамужняя женщина с имуществом. Вас не выпустят просто так разгуливать по городам и судам, как торговца шерстью.— Как жаль. Это был бы прекрасный образ.— Для вас — возможно. Для мира вокруг — не очень.— И кто же должен быть этим “сопровождающим лицом”? Аббатиса?Он чуть приподнял бровь.— Если она согласится.— Она не поедет.— Я тоже так думаю.— Тогда кто?Он не ответил сразу.Ливия повернулась к нему, и в этот момент поняла, что уже знает ответ. Просто хочет услышать, как именно он его сформулирует.— Есть несколько вариантов, — сказал он.— И?— Можно привлечь городского юриста. Можно просить покровительства у одного из семейных знакомых. Можно оформить временное сопровождение через канцелярию.— И это будете вы.— Я этого не сказал.— Но подумали.Он выдержал её взгляд.— Я подумал, что это было бы самым безопасным решением.Ливия улыбнулась медленно, почти лениво, хотя внутри вдруг стало слишком горячо.— Вот мы и дошли до истины.— Не обольщайтесь.— Поздно, синьор делла Ровере. Вы сами принесли мне корабли, дом и перспективу побега. Это уже почти ухаживание.На этот раз он рассмеялся. Негромко. Коротко. Но по-настоящему. И этот смех, редкий и сдержанный, ударил по ней куда сильнее, чем если бы он осыпал её красивыми словами.— Вы невозможны, — сказал он.— И тем не менее вы до сих пор здесь.— Это временно.— Конечно.Она встала первой, потому что ещё секунда на этой скамье — и ей стало бы слишком хорошо. А хорошо рядом с мужчиной, от которого зависит часть её будущего, — состояние скользкое и вредное.— Мне надо на кухню, — сказала она. — Костанца опять считает, что запасы сушёных яблок сами собой удваиваются, если о них громче орать.— А мне — к Беатриче. Мы должны обсудить письма.— Вот и прекрасно. Идите к письмам, синьор. Они вам идут больше, чем садовые разговоры.— А вам, я полагаю, идёт командовать кухней.Она прищурилась.— Только кухней?— Пока что.И вот опять — это “пока что”.Ливия не нашла ответа сразу, а когда нашла, он уже поднялся и шагнул в сторону галереи.— Осторожнее с такими словами! — бросила она ему вслед. — Я могу решить, что вы начали верить в меня слишком сильно.Он обернулся через плечо.— Это не вера. Это наблюдение.— Да-да, я помню. Практичность. Правосудие. Документы. Вы ужасно скучный человек.— А вы, Ливия, ужасно шумная женщина.— И всё-таки возвращаетесь.— И всё-таки вы этого ждёте.Она вскинула подбородок.— Самодовольный.— Живая.Он ушёл под арки, а Ливия осталась стоять в саду, глядя ему вслед с выражением человека, который одновременно хочет кинуть камень и улыбнуться.Чёртов мужчина.Умный. Спокойный. Красивый. И, что хуже всего, уже слишком хорошо её читающий.Она провела ладонью по лицу и тихо сказала в пустой сад:— Господи, только этого мне и не хватало.Монастырь к этому времени действительно уже жил иначе.Прыжок от зимы к весне почувствовался не только в погоде, но и в ритме.В кухне больше не спорили, где лежат ножи.В лазарете уже не путали тряпицы для ран с кухонным полотном.У прачечной появились отдельные корзины — для тяжёлого белья, для повязок, для одежды из лазарета.В саду каждая грядка была помечена дощечкой, и даже самые старшие сестры, ворча, признавали, что теперь “хоть не приходится нюхать всё подряд, чтобы понять, где мята, а где опять эта твоя горькая дрянь”.— Это не дрянь, это рута, — отвечала Ливия.— А пахнет как проклятие.— Зато помогает.— Всё, что ты делаешь, сначала пахнет проклятием, а потом почему-то работает, — однажды заметила Костанца, вымешивая тесто.И, как ни странно, это было почти признанием любви.Даже Беатриче изменилась — чуть. Не