Ведьма пустоши - Джессика Кури

Но тут я заметила разбросанный вокруг хижины хлам. Все было старым и наполовину скрыто подо мхом и листьями, но я безошибочно узнала торчащие из земли изогнутые пяльцы. Настороженно обойдя хижину, прежде чем войти, я обнаружила на другой стороне мшистый холмик с простым деревянным столбиком на вершине. На его поверхности был вырезан узел-трилистник Мойр – обычный надгробный знак, только вот имени на нем не было.

Кто жил здесь, в самой чаще леса? Судя по пустым, наполовину обгоревшим катушкам, что я нашла в ближайшей яме с мусором, это был прядильщик. Странно, но вокруг валялось еще и множество грубых птичьих клеток – одни сломаны, другие хранят ужасающие останки птиц, умерших в неволе. Я не стала задерживать на них взгляд; от вида маленьких кучек костей и перьев по коже бежали мурашки.

Я зашла внутрь, спугнув лису, облюбовавшую это место. Та с визгом умчалась прочь, заставив мое сердце подпрыгнуть к горлу. Дав себе время, чтобы отдышаться, я осмотрелась.

Почти ничего пригодного не осталось: узкая кровать развалилась, как и стол. В углу все еще стоял стул, выглядевший достаточно прочным, хотя я не рискнула его испытать. По полу были разбросаны другие принадлежности для прядения – катушки и пяльцы, шпульки и доски с колышками. Мое сердце упало. Я почувствовала странное родство с умершим здесь безымянным прядильщиком, поэтому принялась осматривать хижину, надеясь найти имя, которое могла бы указать на могиле. Какое-нибудь маленькое напоминание, способ почтить душу сестры или брата по ремеслу.

Наконец я нашла маленький комод, раздавленный обрушившейся стеной. Мне удалось вытащить один ящик, и внутри, среди рассыпанных катушек и незаконченных прядений, я обнаружила толстую пачку сложенных бумаг. Один из узоров я узнала, и от этого мне вдруг стало дурно. Я вынула пяльцы и мрачно уставилась на вышивку.

– Высасывающее заклинание, – прошептала я.

Внезапно все птичьи клетки снаружи обрели смысл. Слышала когда-то, что некоторые прядильщики прибегают к такой темной магии, черпая энергию из живых существ вместо растений, чтобы получить вдвое больше силы. Но закон строго это запрещал, и нарушителей часто карали жесточайшими способами: раздроблением рук под камнями или даже повешением, если кто-то оказался достаточно порочен, чтобы черпать силу из другого человека. Все родство и сочувствие, что я испытывала к обитателю этой хижины, теперь испарилось; мне стало яснее, почему кто-то мог оставить его или ее похороненным без имени. Одним только Мойрам известно, на какие темные цели была обращена магия.

Минуту спустя я узнала правду, развернув один из листков и обнаружив письмо, написанное чернилами такими старыми, что они почти выцвели. Я скользнула глазами по строчкам – и сердце тревожно ёкнуло, а ладони вспотели. Я отшвырнула листок, схватила следующий. Потом еще один. И еще. На каждом из них слово в слово было написано одно и то же:

Мой дражайший Филипп,

я нашла врата фейри в канун срока и должна открыть их сегодня ночью, даже если для этого придется обратиться к той магии, которую я клялась никогда не использовать. Я открою их и тогда наконец буду свободна от своего долга, свободна вернуться к тебе. Мы поженимся, как и планировали, и я больше никогда тебя не покину.

С любовью,

Фиона

Дата, проставленная под подписью на каждом из сотен писем, была сорокалетней давности, хотя некоторые страницы казались новее прочих.

Я с глухим криком выронила письма и отступала назад, пока затылок не ударился о дверной косяк. Мой взгляд устремился на улицу – и наткнулся на ту безымянную могилу. Только теперь я знала имя той, кто в ней покоился. И более того, я знала имя того, кто ее туда загнал.

Лахлан.

Глава 9

Сил на новое путеводное заклятье уже не осталось, и я просто побрела наугад, стараясь держаться восточного направления. Шла, пока в висках не застучало от голода и изнеможения, а пуще того – от бессильной ярости. В кармане при каждом шаге похрустывало одно из писем Фионы. Я была так выбита из колеи, что почти не смотрела под ноги и то и дело спотыкалась о торчащие корни.

Мне нужно было во что бы то ни стало найти Лахлана, и чем скорее, тем лучше. Но сначала хоть какой-то кров в деревне.

Наконец лес расступился и впереди раскинулись вересковые пустоши. Между холмов вилась грунтовая дорога, и до меня донесся успокаивающий запах дыма из домашних очагов. Вся окрестная земля была расчерчена изгородями и полосами голых полей – они ждали весеннего сева или же пестрели неторопливо пасущимися овцами.

Дорога в деревню тянулась точно по границе между чащобой и пустошью. С одной стороны стеной стоял дремучий, искривленный лес, с другой – расстилалась открытая всем ветрам равнина. Деревья нависали над вереском, словно застывшая волна; их узловатые ветви сплетались в скрипучие узлы, а листья шелестели на ветру. Даже ранней весной они казались безрадостными. Какое-то время я шла вдоль неглубокой медлительной речушки. Ее поверхность была рябой от расходящихся кругов – это водомерки оставляли свои легкие следы. Время от времени жирная рыба с чмокающим звуком показывалась на поверхности, хватая добычу.

Дорога свернула, и передо мной открылся Блэксвайр: аккуратное скопление каменных домов и магазинчиков; на окраинах, словно рассыпанные горошины, теснились небольшие фермы с побеленными стенами и соломенными крышами. Деревня устроилась в неглубокой зеленой долине, с трех сторон окруженной лесом, а с четвертой – упирающейся в пустошь.

Вдруг я услышала детские голоса и смех. Может, кто-то из ребятни укажет на ближайшую ферму, где мне удастся выпросить ночлег на сеновале. Но, свернув за поворот, я увидела среди них знакомое лицо – Сильви Норт.

Она стояла в центре круга из пятерых других детей: трех мальчиков и двух девочек. Они держались за руки, блокируя любую попытку вырваться. На Сильви был один из ее причудливых нарядов, на этот раз – меховой плащ с воротником из перьев. От слез, ручьями бегущих по ее щекам, растекалась черная краска, которой она нарисовала себе усы.

– От тебя воняет! – крикнул один из мальчишек. – Зачем ты напялила эту грязную старую тряпку, Сумасшедшая Сильви?

Одна из девочек захихикала.

– Моя мама говорит, что ты – дитя позора и Мойры даже не ткут для тебя нити.

– Может, поэтому твои родители и померли, – сказал другой мальчик. – Наказание за их грехи!

– Поэтому