Вне конкурса - Софья Ларская

— Садись, — прошептал он, глядя снизу вверх.

Я опустилась. Сначала коленями на кровать по бокам от его бёдер. Потом — ниже. Его член упёрся мне в промежность сквозь одежду, и я вздрогнула.

— Не торопись, — тихо сказал он, и в его голосе было столько терпения, что у меня перехватило дыхание.

Он стянул с меня свитер, потом майку. Моя грудь оказалась перед его лицом — соски уже твёрдые, напряжённые, чувствительные от одного только воздуха. Он смотрел на них долго, изучающе, и я чувствовала, как пульс разгоняется где-то внизу, как становится влажно между ног.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая.

Он наклонился и взял один сосок в рот. Медленно. Не спеша. Сначала просто коснулся губами, потом языком — едва, дразня. Я выгнулась, подаваясь ближе. Он втянул глубже, пососал — и отпустил.

— Дэн…

— Терпи, — прошептал он, и в его улыбке было что-то опасное.

Он перешёл на второй, а первой груди коснулся пальцами. Сжал сосок — нежно, потом сильнее, потом начал выкручивать, медленно, ритмично, в такт своим губам на втором. Я застонала — низко, протяжно, чувствуя, как это отзывается внизу живота, как тело наливается жаром, как трусы становятся мокрыми насквозь.

— Чувствуешь? — спросил он, отрываясь от груди, и его голос был хриплым, сбитым.

— Да… о, да…

Он усмехнулся, провёл большим пальцем по моему соску, влажному от его рта, и толкнул меня назад — не сильно, но достаточно, чтобы я оперлась руками на его колени.

— Теперь сама.

Он помог мне снять джинсы и трусы — медленно, стягивая ткань дюйм за дюймом, открывая мокрую, пульсирующую плоть. Когда одежды не осталось, он взял меня за бёдра и приподнял, направляя. Я почувствовала головку его члена — твёрдую, горячую — у своего входа.

— Садись, — повторил он, и в этом слове было всё.

Я опустилась. Медленно. Сначала только головка. Я замерла, привыкая, чувствуя, как растягиваюсь, как он входит в меня — слишком большой, слишком тугой, слишком яркий.

— Вся, — выдохнул он, и я опустилась до конца.

Он заполнил меня полностью. Я чувствовала каждый миллиметр его кожи, каждый удар пульса внутри себя.

— Двигайся, — тихо сказал он. — Как хочешь.

Я начала. Медленно. Приподнималась на дюйм, опускалась обратно. Его пальцы лежали на моих бёдрах, не направляя, не ускоряя — просто чувствуя.

Он смотрел на мою грудь — на то, как она колышется в такт движениям, на соски, тёмные, напряжённые, влажные. И снова потянулся к ним. Одну взял в рот — медленно, смакуя, втянул, пососал, покусывая языком. Второй сжал пальцами — выкручивал, мял, дразнил.

Я застонала — громче, не сдерживаясь. Ритм ускорился сам собой. Я двигалась быстрее, жёстче, чувствуя, как внутри закручивается тугой, жаркий узел.

А потом его рука скользнула ниже. Большим пальцем он нашёл мой клитор — набухший, мокрый, пульсирующий. И начал круговые движения. Не нажимая, не ускоряя — просто гладил, дразнил, водил кругами, в такт моим движениям.

— Дэн… боже… сейчас…

— Знаю.

Он нажал чуть сильнее. Я взорвалась.

Оргазм накрыл меня волной — не резко, а медленно, как прилив. Сначала тепло разлилось внизу живота, потом жар поднялся выше, к груди, к горлу. Я замерла, сжимая его внутри себя, чувствуя, как мышцы пульсируют, как он стонет мне в грудь, не отпуская моих сосков.

Я кончала долго — волнами, одна за другой, пока не обессилела. Он держал меня, не давая упасть, и я чувствовала, как он сам на пределе — твёрдый, напряжённый, пульсирующий внутри меня.

— Хочешь? — прошептала я.

— Хочу, — выдохнул он.

Я двинулась — последний раз, медленно, глубоко, и он кончил. Горячо, сильно, прижимаясь лбом к моей груди, тяжело дыша.

Мы замерли. Я — на нём, он — во мне. Пот стекал по спине, по груди, смешивался с нашим дыханием.

— Не отпущу, моя — тихо сказал он, и это прозвучало не как обещание. Как приговор.

Я повернула голову, посмотрела на его профиль в полумраке.

— Ты и не сможешь.

--

Телефон завибрировал снова.

Я не сразу отстранилась. Потом всё-таки взяла — дрожащими пальцами, тяжело дыша.

Ещё одно сообщение.

Фото.

Я открыла.

И замерла.

Это была я. Сегодня. У перехода. Тот самый момент, когда я остановилась и посмотрела прямо перед собой.

Ракурс — ближе. Слишком близко. Я не видела никого рядом в тот момент. Я была уверена, что одна.

Под фото была подпись:

«Ты быстро учишься.»

Пауза.

Второе сообщение пришло через секунду:

«Продолжай.»

Я подняла глаза. Посмотрела на Дэна.

И впервые за всё это время внутри не было паники.

Только чёткое, холодное понимание.

Они смотрят. Оценивают.

И ждут.

Что мы сделаем дальше.

Я сжала телефон в руке. Медленно выдохнула.

— Они хотят знать, сломаемся ли мы.

Дэн усмехнулся. Коротко, без тени веселья.

— Увидят.

Он притянул меня ближе, и я уткнулась в его плечо, чувствуя тепло его кожи, ровное биение сердца.

— Пусть смотрят, — сказал он. — Мы не из тех, кто ломается.

Я не ответила. Просто закрыла глаза.

Машина внизу всё ещё стояла. Но теперь я знала: мы не одни. И это не слабость. Это оружие.

Глава 20 Манифест

Бал меценатов в МГУ — это не праздник. Это смотр.

Закрытое мероприятие, куда не попадают по приглашениям. Сюда входят по крови, по деньгам, по статусу, который копился поколениями. Старые семьи, олигархи, топ-чиновники, ректорат — все они здесь, в зеркальном зале с золотой лепниной, под хрустальными люстрами, которые весят больше, чем моя квартира в Твери. Воздух пахнет старым деревом, дорогим парфюмом и чем-то ещё — терпким, сладковатым, как очень старый коньяк. Деньгами пахнет.

Я никогда не была на таких балах. И никогда не хотела.

Дэн сказал об этом за три дня. Не спрашивал — предупредил.

— Мы идём. Вместе.

Мы сидели на кухне в Капотне. Он пил чёрный кофе из кружки с отбитой ручкой, я чистила картошку — дешёвый ужин, который стал нашей привычкой.

— Я не вписываюсь в твой круг, — ответила я, не поднимая глаз.

— Ты — не вписываешься. — Он усмехнулся, отставил кружку. — Ты — ломаешь.

Я подняла взгляд. Его глаза — светло-карие, с болотным отливом — смотрели серьёзно, без тени привычной насмешки.

— Мне нечего надеть.

— Купим.

— На что? У нас нет денег.

— На последние. Это того стоит.

Я не стала спорить. Потому что он был прав. Этот бал — не тусовка. Это поле битвы, где решают, кто есть