Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

Хо-син-х невольно поискал взглядом Ву-нора-ри, чтобы посмотреть, как тот отреагирует на упоминание прежнего мужа своей жены, но того не оказалось рядом.

— Мама тебя очень ждала. Если бы ты сам не приехал и если бы мама не затяжелела, то папа бы на следующий год повёз её в степь по привычному пути хуани-са. Там бы и встретились. А так хорошо, что сам приехал. Папа говорит, неспокойно на юге. И если и ехать туда, только ему одному.

Хо-син-х был и согласен, и не согласен с Ву-нора-ри.

— Смотрю, из тебя, как и из папы, слова не вытянешь, — девушка хихикнула. — Ты садись, — она указала на деревянный лежак. — Мама сейчас выйдет. Ей в последние два волчака совсем тяжело по утрам вставать. Ребёночек тяжёлый да беспокойный. Но она уже причёсывалась, когда ты у ограды появился. Ты садись, садись, — повторила она. — А я сейчас на стол соберу. Как раз к утренней трапезе поспел.

Она скрылась на кухне, и Хо-син-х осторожно опустился на лежак. Мягкий тюфяк промялся под его весом. За спиной у окна зашелестели на ветру кусты. Внутри царила сумятица.

Странный дом, странная жизнь.

Крепкая дверь, ведущая вглубь дома, бесшумно отворилась, и внутрь тяжело ступила мать. Хо-син-х встал и изумлённо приоткрыл рот.

Он запомнил мать как строгую женщину с суровым и несколько измождённым лицом. Тяжёлая жизни наложила отпечаток на её внешность, она выглядела старше, чем могла бы, нити седины серебром прошивали её чёрные волосы. Бледное и блеклое лицо сложно было назвать красивым. Он запомнил её именно такой, уставшей от бессонных ночей, вызванных тревогами из-за «погибших» жён, войны с Салеей и беременностью.

Сейчас он не смог узнать её сразу. Точнее, он узнал её, но не мог поверить, что видит именно свою мать. Вышедшая женщина тоже была бледна, и под её глазами лежали серые тени. Но измождённость, которую накладывала текущая беременности, не шла ни в какое сравнение с той страшной усталостью, которая стирала само лицо.

У его матери оказалось живое и приятное лицо. Нежное, сейчас немного пополневшее. Обычно бескровные тонкие губы алели и казались шире. Глаза сияли от радости, которую не замутняли бесчисленные заботы и непроходящая усталость. Видеть мать без покрова было очень непривычно. Тяжёлая чёрная коса лежала на округлившемся плече и серебрилась свидетельствами того бесценного опыта, которым одарила её непростая жизнь. Одета она была в широкое желтовато-белое платье, закрытое и с длинными рукавами, ткань которого мягко лежала на её сильно — очень сильно — округлившейся фигуре.

— Хо-син-х, — мама с счастливой улыбкой засеменила к нему, как-то странно переваливаясь в мягкой обуви.

Оторопевший, ни разу не видевший мать столь сильно беременной Хо-син-х безропотно позволил себя обнять и закаменел от напряжения, когда почувствовал прикосновение чужого живота. Горячего и живого.

— Матушка? — чуть удивлённо, словно спрашивая, она ли это, произнёс Хо-син-х.

— Изменился, — мама любовно огладила его широкие плечи. — Стал ещё сильнее.

— Ты… тоже поменялась.

— Жизнь изменилась, а она меняет всех под себя, — мама лукаво прищурилась.

Хо-син-х отметил, что в образе матери появилась какая-то легкость, которой не было в её строгом облике ранее.

— Присядем, — она потянула его обратно на лежак. — Тяжело мне сейчас долго стоять. Дитя беспокойное, — она села, откинулась на подушки и обняла свой живот.

Тот, казалось, отзывался на её поглаживания. Хо-син-ху чудилось, что он подрагивает и шевелится.

— Давненько мы не виделись, — горячая мамина ладонь опустилась на его крепкую руку. — Скучала. Снился ты мне часто. Первое время даже подумывала вернуться, с внуками возиться, но… — взгляд её устремился к кухонной двери, из-за которой доносилась тихая песня И-тии. — Я хотела, чтобы моя дочь выросла в другом мире.

— Ты вырастила её в чужих обычаях, — всё же не смог сдержаться Хо-син-х.

Но мама лишь улыбнулась шире.

— Да, я вырастила её в обычаях, которые были чужды мне, — сказала она. — И ничуть не жалею. И-тия может взять судьбу в свои руки и бороться за себя и тех, кто ей дорог. Я вот не могла. И горько об этом сожалею.

— Я не понимаю, — признался Хо-син-х. — По обычаям нашего народа всю тяжесть на себе несёт мужчина. Со смертью бьётся он и…

— А если женщине достался плохой муж? — И-тона мягко посмотрела на него. — Если он умер? Если ему не дорого и не важно то, что дорого и важно ей?

— Мой отец был плохим мужем? — Хо-син-х рассерженно посмотрел на мать.

— Я не хочу говорить о нём, — улыбка померкла на лице И-тоны. — Я давно не видела тебя, скучала и хочу говорить о тебе.

— Мой отец — часть меня, — упрямился Хо-син-х. Всё то непринятие, что кипело и варилось внутри наконец полезло наружу пеной. — Я принял то, что ты больше не хочешь оставаться с хуани-са. Ты из другого народа. Женщина всегда принимает на себя традиции двух семей, и традиции отца порой сильнее традиций мужа. Ты была прекрасной женой, матерью и старшей для всей семьи. Я не мог не принять твой выбор, но… — он зло посмотрел на крепкую дверь, что вела вглубь дома, подозревая, что за ней мог стоять второй муж матери.

Хо-син-х не боялся, но его недовольство было не столь велико, чтобы доставлять матери огорчение ссорой с её мужем.

— Твой отец часть тебя, — не стала спорить И-тона. Её лицо обрело ту прежнюю строгость, которую помнил Хо-син-х. — И потому я не хочу говорить о нём в твоём присутствии. Ты его сын и вправе думать о нём хорошо. А я знаю его… разным.

— Если ты про слухи…

— Хо-син-х, — мать строго посмотрела на него, и сын тут же почувствовал себя маленьким мальчиком под её суровым взором, — слухи — это для тех, кто не знает правды. Я провела с твоим отцом многие годы и знаю его так, что мне нет нужды слушать то, что болтают незнающие. Хо-ёта-х не был таким сильным, каким хотел казаться. И слабым его делали воспоминания о слабостях его же отца. Ты куда сильнее, и я не хочу, чтобы тебе лишь казалось, что ты силён. Хо-ёта-х не был образцом для подражания. Но он твой отец. И пусть мне есть за что его… ненавидеть, я не хочу передавать эту ненависть тебе.

«Она вышла из круга ненависти».

Хо-син-х вздрогнул, услышав голос Господина.

Мама же, прикрыв глаза, наслаждалась свежим веянием ветра и чутко шевелила ноздрями, принюхиваясь к ароматам сада. Рука её продолжала поглаживать живот, и красивая улыбка вновь вернулась