Печать Безумных. Белое и Чёрное - Екатерина Ивановна Гичко

— Ты поэтому не дала дочери его имя? — всё же спросил Хо-син-х.

И-тия. Не Хо-тия.

— Хо-ёта-х не был бы рад дочери, ты сам это знаешь. Я не хотела давать ей имя того, кто не пожелал бы её рождения. А здесь… здесь у неё появился другой отец.

Хо-син-х дёрнулся, но ничего не сказал.

— Мы не сразу посмотрели друг на друга, — тихо произнесла И-тона. — И-тии было два года, когда Ву-нора-ри предложил войти в его дом. На тот момент И-еха и И-роа вышли замуж, А-ара большую часть времени жила в Салее, а То-нии была занята сыновьями и Господином. Ву-нора-ри хорошо режет по дереву. Тогда после разрушения Рото-Ё работы у всех было много, все друг другу помогали, и он сделал нам люльки для деток. У меня иных забот не было, кроме как о доме, я помогала тем, кому могла. Так местной большухой стала. Той, к кому за помощью и советом идут. А он и До-рани-хи одни дочь растили. Оба мужчины, в женской природе мало что понимают… Зачастили за советами. И как-то мы с Ву-нора-ри усмотрели что-то друг в друге. Мы уже не молоды, сошлись не от любовной жажды и не от безысходности. Долго смотрели друг на друга. Хорошо рядом. Вот и решились.

Неприятное что-то царапало в душе. Хо-син-ху и хотелось понять, как мать решилась на второй брак, и не хотелось о том слышать. Слухи ползли быстро. И шести лет не пошло, как у хуани-са стали говорить, что Хо-ёта-х так жил, что даже жёны не думают верность ему хранить. Слышал он, что И-еха и И-роа замуж вышли довольно быстро. Молодые и бездетные вдовы, таких обычно замуж и спроваживали, так что и нестрашно. Сам он вторую жену отца терпел три года и отдал опять замуж, лишь бы от яда этого семью свою избавить. Но мама…

— И-тия нашла в его лице отца, который рад и дочери, — продолжила мать. — И этого ребёнка, — она погладила живот, — в этом доме встретят с радостью. И неважно, кто родится. Я могу быть спокойна. Даже если вдруг меня не станет, мои дети останутся с крепкой опорой.

— Ясно, — сухо ответил Хо-син-х. — А что с остальными? То-нии и… — челюсть его напряглась, — … А-ара.

— А-ара-хи, — беззлобно поправила его мать.

Про А-ару говорили много. Любили языками потрепаться, что девчонка обошла своего мужа и заняла положение куда более высокое, чем смог занять муж. Хо-син-х хорошо помнил младшую жену отца, красивую, но пугливую девчонку. И такой её помнили почти все, что делало смешки в сторону отца только язвительнее.

— Они обе стоят за спиной Поющего Господина, нашего милостивого покровителя, — в голосе матери появилась почтительность. — Обеих называют его жрицами, хотя печать только у А-ары. Но То-нии в мыслях Господина.

— О чём ты? — Хо-син-х сурово нахмурил брови.

— Он знает всё, о чём она думает, что делает её той, кому он может доверять всегда. Ведь она не может обмануть его. Это не та связь, о которой ты мог подумать, хотя здесь порой ходят сплетни, что Господин подле её почти что муж. Но он скорее тот, кто видит её частью себя. Может, когда-нибудь он узрит в ней жену, но… — мама как-то неопределённо повела бровями и ничего более не сказала. Будто не хотела говорить какую-то тайну или наговаривать на Господина. — А-ара-хи выучилась на шамана в Салее и вернулась сюда с дочерью и жрецом Второго Хозяина. Жрец стал отцом для её дочери, так что и саму А-ару здесь называют его женой. Но нет между ними супружеских отношений. А-ара хочет стать ему женой, но нет… пока нет.

Стремление выйти замуж Хо-син-х мог понять. Каждой женщине нужен муж. И он одобрил бы А-ару, если бы не знал от матери же, чья кровь течёт в дочери А-ары. Противоречивые чувства тихо ворочались в его душе.

— Тётушка! — донёсся весёлый мужской голос, что-то хрустнуло, а затем послышался частый топот.

Хо-син-х бдительно приподнялся, несмотря на мамину доброжелательную улыбку, с которой она смотрела в окно.

Из-за кустов вынырнули два парня. Один из них поразил Хо-син-ха как И-тия тем, что был похож на выходца из хуани-са. Высокой, с широкими плечами, но ещё юношески стройный. Чёрные как вороново крыло волосы, смуглая кожа и тёмные раскосые глаза. Лицо то же и вроде не то. На лицах мужчин хуани-са лежала печать внутренней сосредоточенности, сдержанности и суровости. Хранили своё достоинство они величественно и невозмутимо. На лице же этого юноши было написано истинно мальчишеское легкомыслие. Глаза лукаво прищурены, губы таят насмешку, и, казалось, что парень вот прямо сейчас готовит какую-то показу.

Товарищ его происходил из другого народа, но и его лицо Хо-син-ху отчего чудилось знакомым. Высокий, весь покрытый золотистым загаром, он носил длинные светло-русые волосы и так же лукаво, как и первый, щурил светлые глаза.

— Тётушка, — вновь позвал тот, что был больше похож на хуани-са, — дядька А-ни-ри сказал, что брат приехал. Соврал или правда уже тут?

— Здесь он, — И-тона с улыбкой посмотрела на сына.

Парни наконец увидели в окне суровое лицо Хо-син-ха, пихнули друг друга в бока и заинтересованно распахнули глаза.

— Сыновья То-нии, — представила их И-тона, и Хо-син-х понял, почему второй казался ему таким знакомым: больно уж на мать свою похож. — Старшего ты видел, когда он совсем маленьким был, — она кивнул на черноволосого. — То-зиш. А То-хин родился уже здесь.

Хо-син-х сжал губы. И этим не дали имени отца, а у старшего и вовсе забрали. Мать правильно истолковала его угрюмое выражение.

— То-нии сильно обижена на твоего отца, — тихо произнесла она. — Не в её нраве обиду терпеть и носить внутри. Она резка, но честна.

Слух у парней оказался отменным.

— Ага, прям очень честна, — То-зиш подошёл первым и навалился на подоконник. — Про отца вообще ничего не рассказывает, чтобы не врать. А хорошо про него она говорить не хочет. Нам тётушка И-тона рассказывает. Она умеет хорошо говорить, да и видит хорошее во всех. У-у-у, какой большущий, — он с восторгом уставился на живот И-тоны. — А если их там двое?

— Две дочери? — То-хин ехидно оскалился. — Чтоб у дяди было их четыре?

— Хватит насмешничать, бедокуры, — с улыбкой осадила их И-тона, а сама нежно порозовела.

И, глядя на её окрасившиеся цветом щёки, Хо-син-х вдруг перестал сердиться. То, что происходило сейчас вокруг него, всё ещё казалось ему неправильным, и тело зудело как истыканное занозами. Но вот эта нежная улыбка матери, краска на лице, вызванная радостью, её тихий