Единственная повелителя орков - Елена Сергеева

Коса с позолотой — река-река.

Невестой нежной мечтала быть любимой,

Плела узор над тишиной.

Услышал злой орк, повелитель степи

Шептания ветра про невинную деву:

«Хочу! Не дашь — сотру холмы,

Превращу ваш лес труху пустую!»

Несли эльфы злато струн,

Алмазы слёз, серебро покрова…

«Не нужен мне певчий ваш дар!

Отдайте мне плоть!» — гремело слово.

«Не отдадим!» — пронеслось в ответ,

«Не отдадим!» — эхо в дубраве.

«Так умрите упрямцы и весь ваш Лес!»

Взревел повелитель в в яростном гневе.

Рубили корни, рвали нежную плоть,

Где жили феи без печали.

Топтали папоротников кровь,

Стонал весь лес под их ногами.

Ломали рёбра древних скал,

Где спали духи водопадов.

Рыдали нимфы, их ранил металл.

Их крылья — сорваны и смяты.

А после… Огнь! Костер без границ!

Сжирал плакучих ив седые косы.

Дым прочь оленей гнал, лисиц…

И гибли птицы… в кровавой росе.

Золото листьев — в чёрной золе,

Хрусталь озёр — в болотной жиже.

«Где дом?» — шептал упавший клён,

«Где небо?» — стонали ивы ниже.

А Риянэль… В цепях, боса,

Стояла в сапогах из грязи.

«Покорствуй!» — рык. Но небеса

Лишь видели: её глаза упрямы.

«Я дочь Леса, а не раба!

Мой дух свободен — он не гнётся!»

Взметнулся нож… Река-судьба

Прервалась. Кровь смешалась с солнцем.

Упало тело в пепел, в грязь

Где пели сосны гимн рассвету.

И орк вдруг понял: он не князь

А червь, убивший свет во свете.

Теперь стоят степи сыны

Средь гари, воя, как шакалы.

Но ветер носит им жуткие сны

Про сад, что был когда-то алым.

А эльфы плачут без слезин,

Их слёзы — иней на могилах.

Они ушли… Но каждый лист

Хранит обет: «Мы возвратимся!»

И в чёрном пепле, где орда

Топтала нежность непокорную,

Растёт травинка — остра, горда,

Как та, что приняла смерть напрасную.

Она пробьёт броню вражин.

Пронзит сердца, как стих когда-то…

И станет лес тот золотым,

Вернется зло оркам зло расплатой.

Последняя трагическая нота смолкает. И настает тяжелая густая тишина.

24. Истина

Всю балладу, которую бард явно перевел с эльфийского на всеобщий, во мне нарастало тревожное звенящее чувство. Будто кто-то тетиву натягивал. Сильнее, еще туже…

И в какой момент она лопнула я даже не могу сказать.

Наверно, когда я бросила первый опасливый взгляд на Таагана. Он сидел неподвижно, словно каменный огромный валун, но клыки над его нижней губой говорили о том, что он в шаге от боевой трансформации.

Я уже знала, что это такое. Видела… и понимала, каких усилий ему стоит сдержаться сейчас и просто дослушать до конца.

Накрыла его огромную ладонь своей, она утонула в кулаке орка. Сжал пальцы на моей руке почти до боли. Но в тот же момент осторожно ослабил свою хватку, правда руку мою не отпустил. Так и держал все время, пока бард пел.

А я… Меня словно простреливало короткими образами-вспышками, но составить из них цельную картину я все еще не могла. Каждое слово внутри отзывалось старой болью. И имя! Имя эльфийки словно озарением для меня стало.

В трактире все еще стояла тишина. Паренек-бард с настороженным прищуром смотрел на нас с повелителем, но больше на него, чем на меня.

Тааган медленно, будто прилагая невероятные усилия, поворачивает ко мне голову. В его глазах клубится яростная тьма. Он опускает свои каменные веки, пряча ее от меня. Напрягается всем телом, мышцы бугрятся на его руке.

— Я знаю, что это все ложь, — тихо, но отчётливо говорю я.

Только так я могу сейчас вернуть моего Таагана. Только так могу дать ему понять, что я не поверила ни одному слову этой фальшивой легенды.

Тааган открывает глаза. Долго смотрит мне в глаза, и все остальное теряет значение.

— Не все, — наконец, тяжело произносит он. — Золотой лес был сожжен. Мой гнев был слишком силен, чтобы я смог его контролировать.

— Это была я? Та эльфийка? — тихо спрашиваю у него. — Риянэль? Так меня звали?

Он с усилием кивает.

— Только не проси меня открыть тебе больше... Очень многое в этой истории и для меня осталось загадкой. Только ты сможешь пролить свет на то прошлое.

Потом поднимает глаза на барда и знаком приказывает тому подойти.

Понимаю, что здесь не место для подобных откровенных разговоров. Никто ведь не догадывается, что перед ними не простой орк, а сам повелитель. Тот самый, что разорил и сжег золотой лес из песни.

— Что ты хочешь с ним сделать? — пугаюсь я, наблюдая, как бесстрашный бард спрыгивает со своего табурета и идет к нам.

Кажется за спиной кто-то назвал его полным безумцем. Но оставшиеся посетители продолжают жадно ждать развязки. А трактирщик у стойки коротким жестом подозвал к себе своего вышибалу. Но тот явно не хочет ввязываться в драку, судя по его лицу.

— Ничего не сделаю, — отвечает мне Тааган. — Просто хочу задать пару вопросов.

Бард подходит. Чуть с вызовом задирает подбородок.

— Понравилось ли господину орку баллада? — дерзко спрашивает он, и мне отчаянно хочется стукнуть этого глупого мальчишку по голове.

Как же он непродуманно говорит и действует! Совсем без всякой оглядки, будто не понимает опасности такого поведения. Но повелитель пропускает мимо ушей этот выпад.

— Неплохо спел, — спокойно кивает Тааган. — Где ты ее услышал?

Тут бард, вспомнила что его зовут Ликах, поступает совсем смело. Он ногой придвигает к себе свободный табурет и садится с нами за стол.

Тааган только хмыкает на это, а сам Ликах приободряется и расправляет плечи. Думаю, завтра он будет главной темой для обсуждения здесь. Уже себе славу отчаянного смельчака заработал.

— Я мотаюсь много где, — подмигивает он мне. — То тут, то там. А песню в северном приграничье слышал. Там эльфов много. Вот однажды один из них вдруг роун мой попросил и спел. Там в зале его приятели подпевали. Душевная песня. Теперь ее в приграничье часто поют.

— И ты сразу запомнил? — недоверчиво прищурился повелитель, а я опять захотела треснуть паршивца барда по голове так, чтоб он язык свой болтливый без меры прикусил.

— Конечно, — хвастливо улыбнулся Ликах. — У меня память, что камень. Разок высечешь и на века остается.

Тааган задумался.

— Часто поют, говоришь?

— Угу, — промычал с набитым ртом бард.

Он совсем потерял всякий страх и уже в открытую стащил пирог с блюда и запихнул в рот.

А меня пронзило мыслью, что если эта баллада стала настолько известной на севере, то скоро и сюда ее ветер принесет. Вон Ликах же