Влюбленный капитан - Минерва Спенсер

Сару передернуло от таких слов, но Грааф, кажется, ничего не заметил, и она прикусила язык. Зачем пытаться что-то изменить, если ей нет никакого дела до его мнения?

— Наверное, там было много разных опасных зверей. Скажите, вам доводилось видеть льва или тигра?

Дурацкий вопрос рассмешил ее.

— Тигры в Африке не живут.

Сара все еще смеялась над необразованностью Граафа, когда в дверях возник капитан Бушар. Она всегда оставляла дверь каюты открытой, когда приходила к Граафу.

— А, капитан Бушар, — сказал Грааф. — Рад, что вы заглянули. Сара надо мной все потешается. Напомните ей, пожалуйста, что грешно издеваться над больными людьми.

Мартен удивился, когда аристократ назвал леди по имени, и Сара залилась краской под его тревожащим золотым взглядом.

— У Сары талант подмечать человеческие слабости, Грааф. Я стараюсь не привлекать ее внимание к своим.

Сара заметила раздражение:

— Вот уж не думала, что у вас есть слабости, капитан Бушар.

— Похоже, вы ее совсем загоняли. Не сомневаюсь, что у вас есть, кого определить на должность экономки и помимо нее. Слишком много читать вредно для зрения.

Веки Бушара опустились, и Саре оставалось лишь надеяться только, что он не принял замечание голландца за ее пожелания. По тому, как горько изогнулись его губы, и по дальнейшим его словам она поняла, что надежда ее была тщетна.

— Думаю, у мадемуазель Фишер осталось не так уж много работы.

— Прекрасно. Я собираюсь научить ее играть в карты, а это потребует времени. Представляете, она не только не знает ни одной игры, но и вообще не видела карт.

Бушар отвернулся и бросил через плечо, закрывая за собой дверь:

— Мадемуазель Фишер — хороший игрок, так что уверен, она быстро научится.

Той ночью Саре впервые с тех пор, как она покинула Нгое, снились родители.

Она была в обшарпанном домишке с двумя комнатами, где ее семья жила еще до ее рождения. Отец лежал в комнате, которая служила спальней и по совместительству — столовой. Было не то одиннадцатое, не то двенадцатое июня, она никак не могла вспомнить. Так или иначе, стоял пик сезона дождей, и все вокруг покрывал скользкий налет. Воздух был настолько густой, что казалось, будто дышишь паром. Насекомые размером с кулак с жужжанием бились о тяжелую сетку, окружавшую родительскую — а точнее, отцовскую, — кровать, потому что мать Сары к тому времени уже умерла.

Стояла ночь, и Майкл Фишер наконец задремал после целого дня кровавого кашля и мучительных корчей. Той ночью Абену вызвали к другим больным селянам, так что Сара осталась одна, и ей пришлось обходиться без помощи подруги, куда более умелой целительницы, чем она сама когда-либо станет.

Абена предупредила, что дала больному большую дозу обезболивающего, чтобы он мог уснуть. Это все, что она могла сделать, чтобы хоть немного облегчить ему боль.

Если бы не Абена и не приготовленные ею снадобья, Майкл Фишер уходил бы из жизни с дикими криками боли.

Мать Сары всегда презирала народную медицину и не раз говорила, что глупо верить, будто, привязав к ноге косточку, можно залечить перелом.

Сара хоть и любила мать, но никогда не понимала: например, не считала, что английская медицина и культура так уж отличается от африканской. Африканцы верят в духов зверей и растений, а христиане — в святых и Троицу. И те и другие полагаются на веру.

Кажется, ей было лет двенадцать, когда она впервые высказала свои соображения по этому поводу. Она помогала отцу залатать дыру в тростниковой крыше.

Он прервался, утер лоб несвежим носовым платком и сказал: «Это наблюдение натурфилософа. Здесь есть над чем подумать, но, боюсь, твоя мама тебя не поддержит».

Сара уже тогда понимала, о чем он. Ее мать веровала фанатично, и вера ее никогда не слабела, даже после четверти века постоянного тяжелого труда. Клара Фишер видела себя бастионом христианства между семьей и опасной необъятной природой, грозившей ее поглотить. Мать Сары готова была отдать нуждающемуся последний кусок хлеба, но ни за что не признала бы, что жителям деревушки Нгое не требуется спасение.

Даже на смертном одре она была верна главной цели своей жизни.

Сару поразило, когда она сказала: «Я тоже была молода и знаю, что тебя сейчас раздирают противоречивые желания».

Мать заметила ее изумление и, понимающе кивнув, объяснила: «Ты жаждешь приключений, развлечений и прочей мишуры, о которой прочла в книгах, что таскала с миссионерской полки. Это все искушения плоти, с ними нужно бороться, чтобы продолжить наше благое дело. Теперь ты нужна отцу как никогда. Мы не добились тех успехов в распространении Слова Божия, на которые надеялись, но английская школа не должна умереть».

Так мать называла их лачугу, где, без сомнения, родители и подцепили болезнь от кого-то из своих учеников. Сара понятия не имела, почему болезнь пощадила ее, хотя забрала многих жителей Нгое.

Порошок, который давала отцу Абена, помогал ему обрести некое подобие покоя, хоть тело и пылало во влажной жаре.

В свою последнюю ночь, задыхаясь и корчась от боли, отец порывался ей сказать что-то важное, но не успел. Неужели отец собирался попросить ее о еще большем подвижничестве или, наоборот, успокоить, освободить от обета, данного ею матери? К досаде примешивалось чувство вины, и Сара со стоном повернулась к маленькому иллюминатору. Свет ущербной луны посеребрил комнату и необъяснимо унял водоворот эмоций.

Мысленно она спокойно перечислила все, что мог бы сказать ей отец, если бы успел. Может, стоит обратиться в миссионерское общество и узнать, почему они перестали посылать помощь? Попытаться найти другого благодетеля? Построить школу в соседней деревне? Найти достойного мужчину-миссионера и превратиться в верную хранительницу домашнего очага?

Последняя мысль заставила ее призадуматься, как это происходило каждый день с тех пор, как умер отец. Ей нужен помощник, соратник, муж…

Жители деревни были к ней добры и помогали, как любому другому односельчанину, и все же Сара с каждым днем все отчетливее осознавала, что она не одна из них. Пока родители были живы — особенно мать, — Сара полагала, что молодые люди предпочитали держаться от нее подальше из опасения их неодобрения, но со дня смерти ее отца прошло почти два года, а ни один юноша в деревне не проявил к ней интереса.

Поначалу она думала, что просто прошло мало времени, но дни сменялись днями, ей пришлось взглянуть правде в глаза: она здесь чужая, но и для родной семьи она никогда не была по-настоящему своей. О да, конечно, родители любили ее, но