Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер

— Мастер! Лин И! Наконец-то! Я уже думал...

Свет фонаря упал на нас. Шэнь осекся, увидев кровь, капающую с пальцев Хань Шуо на гриву коня.

— О, Небеса! — старик выронил фонарь. — Разбойники?

— Дикие кабаны, — хрипло ответил Хань Шуо, прежде чем я успела открыть рот. Голос его был похож на скрежет камней. — Зацепил клыком. Помоги... спуститься.

Мы с Шэнем подхватили его под руки. Тело Мастера было тяжелым и горячим, как печь. Его ци, обычно холодная и ровная, теперь бушевала, выжигая его изнутри.

Мы дотащили его до спальни в Западном крыле и уложили на кровать. Хань Шуо тут же потерял сознание, его голова безвольно откинулась на подушку.

— Я за лекарем! — засуетился Шэнь.

— Нет! — крикнула я, хватая старика за рукав. — Ночью лекаря не найти, ворота кварталов закрыты. Пока ты добежишь, он истечет кровью. Неси горячую воду, чистое полотно и крепкое рисовое вино. Самое крепкое, какое есть в погребе. И иглы.

— Иглы? — Шэнь посмотрел на меня с ужасом. — Ты собрался шить его, как рваный мешок?

— Я собрался спасти ему руку, — отрезала я голосом, в котором сама себя не узнала. Это был голос Мастера. — Беги, дядюшка! Живо!

Когда Шэнь убежал, я осталась с ним наедине. Разрезала окровавленный рукав кинжалом. Ткань присохла к ране, и мне пришлось отмачивать её водой, стараясь не причинять ему боли.

Рана была страшной. Меч наемника прошел глубоко, рассекая мышцы почти до кости. Края раны разошлись, напоминая красный, жадный рот. Кровь пульсировала толчками.

Меня замутило, к горлу подкатил ком. Я — плотник и привыкла видеть смолу, а не кровь. Но я заставила себя сделать глубокий вдох.

«Представь, что это дерево, — сказала я себе. — Треснувшая балка. Её нужно стянуть скобами. Это просто работа. Просто механика».

Вернулся Шэнь с тазом и вином.

— Держи лампу, дядюшка, — скомандовала я. — И не трясись, мне нужен свет.

Я промыла рану вином. Хань Шуо, даже в беспамятстве, дернулся и зашипел сквозь зубы.

— Тише, тише, — прошептала я, гладя его по здоровому плечу. — Сейчас станет легче.

Я взяла тонкую, стальную иглу, которую прокалили над огнем и вдела шелковую нить. Руки дрожали, но стоило коснуться его кожи, как дрожь прошла.

Первый стежок, игла вошла в плоть. Кожа у него была плотной и упругой. Я шила живую ткань так же тщательно, как шила бы дорогой бархат. Стежок за стежком, стягивая края, закрывая этот ужасный разрыв.

Кровь пачкала мои пальцы, запах железа и вина кружил голову. Шэнь отвернулся, не в силах смотреть, я же не отрывала взгляда от работы и молилась каждому стежку. Пусть заживет. Пусть рука слушается. Пусть он снова сможет держать резец.

Когда последний узел был завязан, я наложила повязку, пропитанную заживляющей мазью (барсучьей, которой он лечил мои пальцы). Хань Шуо дышал тяжело и прерывисто, а лицо пылало. Началась лихорадка.

— Иди спать, дядюшка, — сказала я Шэню, вытирая окровавленные руки. — Я посижу с ним.

— Ты сам едва на ногах стоишь, Лин И, — покачал головой старик. — Ты же тоже ранен?

— У меня только синяк. Иди, завтра стройка встанет без присмотра, тебе нужно будет открыть ворота рабочим.

Когда старик ушел, я опустилась на пол рядом с кроватью. Сил не было даже на то, чтобы сесть на стул. В комнате было тихо, только треск фитиля в масляной лампе да тяжелое дыхание Мастера.

Я смотрела на него. Теперь, когда он спал, маска надменности исчезла. Он выглядел молодым и бесконечно уязвимым. Прядь серебряных волос прилипла к влажному лбу. Я протянула руку и осторожно убрала её. Его кожа была сухой и горячей, как нагретый солнцем камень.

— Зачем вы это сделали? — прошептала я в тишину. — Зачем закрыли меня собой? Я всего лишь...

«...инструмент», — хотел сказать разум. «...женщина», — подсказало сердце.

Он знал, кто я, и все равно рискнул жизнью.

Внезапно он заметался по подушке. С его губ сорвался стон.

— Холодно... — пробормотал он. — Как холодно... Звезды... почему вы молчите?

Бред. Я намочила полотенце в холодной воде и положила ему на лоб.

— Я здесь, Мастер. Я здесь.

Он вдруг схватил меня за руку. Его пальцы сжались на моем запястье с такой силой, что я вскрикнула, но не вырвалась.

— Не уходи, — бредил он, не открывая глаз. — Там пусто. В Небесном Дворце... только эхо. Я построил идеальную тюрьму. Не оставляй меня в ней одного.

— Я не уйду, — накрыла его горячую ладонь своей второй рукой. — Я здесь, на земле. Мы строим Павильон. Вы помните? Кедр и кипарис. Запах стружки.

— Стружка... — он немного успокоился. — Да... Запах... персика. И дождя.

Он поднес мою руку к лицу и прижался щекой к моей ладони. Меня словно ударило током. Этот жест был таким интимным и доверчивым, что у меня перехватило дыхание. Его щетина, появившаяся за день, колола мою кожу.

Я сидела, не шевелясь, боясь спугнуть его покой и гладила его по волосам, перебирая серебряные пряди.

В эту ночь я поняла, что пропала. Я любила его. Не как ученик любит учителя. Я любила этого сломленного бога, этого гениального безумца, этого мужчину, который в бреду звал не Императора, а тепло.

Я знала, что у этой любви нет будущего. Он — Звездный Лорд, стремящийся на Небо. Я — земная девушка, живущая во лжи. Но сейчас, в этом круге света от лампы, мы были равны. Мы были просто двумя людьми, согревающими друг друга в темноте.

Под утро я, видимо, задремала, положив голову на край его кровати, не выпуская его руки из своей.

* * *

Повествование от лица Хань Шуо

Пробуждение было странным. Обычно я просыпался мгновенно, рывком. Сегодня я выплывал из сна медленно, словно поднимался со дна теплого океана.

Первое, что я почувствовал — боль. Тупая, пульсирующая боль в левом предплечье. Она напомнила мне о лесе, о мечах и о том, что я смертен. Второе — запах, который преследовал меня последние дни. Смесь древесной смолы, лекарственных трав и чего-то неуловимо цветочного, нежного.

Открыл глаза. Комната была залита серым предрассветным светом, лампа давно погасла. Попытался пошевелиться и понял,