Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер

День превратился в ад. Жара от котлов была невыносимой. Черная и густая смола бурлила, извергая удушливый дым. Я бегала от котла к котлу, проверяя температуру.

— Мешайте! Быстрее! Она густеет! — кричала я. — Не давайте ей пригореть!

Я сама взяла огромную деревянную мешалку, когда один из рабочих устал. Мои руки ныли, пот заливал глаза, бинты на груди пропитались влагой, но я не останавливалась. Я должна была доказать им. И себе и Ему.

К полудню смола была готова. Мы начали покрывать понтоны. Это была грязная работа. Мы были измазаны черной жижей с ног до головы.

В какой-то момент я заметила, что Тигр молча и сосредоточенно работает рядом со мной, и он больше не ухмылялся.

— Ты крепкий, парень, — сказал он вдруг, передавая мне ведро. — Я думал, ты сломаешься через час, а ты тянешь как мул.

— У меня хороший учитель, — ответила я, вытирая нос рукавом и оставляя на лице черную полосу.

К закату понтоны сияли черным глянцем и были готовы принять на себя тяжесть крыши.

Я валилась с ног от усталости, но это была приятная усталость. Я справилась. Пошла в Западное крыло, чтобы вернуть печать и доложить Мастеру. Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Хань Шуо не спал, сидел на кровати, опираясь на подушки, и читал какой-то свиток, держа его здоровой рукой.

Увидев ггрязную, растрепанную, пахнущую гарью и потом меня он отложил свиток.

— Ты похож на демона из преисподней, — сказал он, но глаза его улыбались.

— Понтоны готовы, Мастер. Смола легла идеально. «Рыбьи глаза» были правильного размера.

Я подошла и положила печать на столик.

— Я вернул её.

— Оставь себе, — вдруг сказал он.

— Что?

— Оставь печать у себя, Лин И. Пока моя рука не заживет, ты будешь моим заместителем.

Мое сердце подпрыгнуло.

— Но это... это огромная честь. И ответственность.

— Ты заслужил её сегодня. Шэнь рассказал мне, как ты поставил на место Тигра. У тебя есть стержень, — он похлопал ладонью по краю кровати. — Сядь. Ты шатаешься.

Я села, стараясь не испачкать покрывало своей одеждой.

— Как рука? — спросила я.

— Ноет, но жар спал благодаря тебе.

Мы сидели молча в сгущающихся сумерках. Между нами снова возникло то странное, теплое напряжение.

— Знаешь, — тихо сказал он. — Я думал, что мое наказание — это ссылка на землю. Что я должен страдать здесь среди несовершенства, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Но теперь я думаю, что это был не приговор, а урок. Я должен был упасть, чтобы найти здесь... сокровище, которое скрыто под грязью и масками.

Я перестала дышать. Он говорил обо мне?

— Мастер... — начала я.

— Тшш, — он приложил палец к губам. — Не надо слов. Слова всё портят. Просто... посиди со мной еще немного. Твой запах гари перебивает запах лекарств. Он мне нравится больше.

Я осталась сидеть. За окном взошла луна, освещая двор, где стояли черные, готовые к работе понтоны. Мы выиграли еще один день и стали еще ближе к тому краю пропасти, в которую я была готова упасть с радостью.

Глава 12

День, когда мы начали сборку кровельных скатов на понтонах, выдался душным и безветренным. Река казалась полосой расплавленного олова, в которой лениво отражалось белесое солнце.

Работа кипела. Теперь, когда у меня была печать Мастера, рабочие слушались меня беспрекословно, хотя за спиной я то и дело ловила косые взгляды. Они видели во мне выскочку, любимчика, который неведомо чем заслужил доверие безумного архитектора. Но пока платили серебром, они молчали.

Хань Шуо вышел во двор ближе к полудню. Он был бледен, левая рука висела на перевязи из черного шелка, скрытой под широким рукавом халата. Он старался держаться прямо, но я, знавшая каждый оттенок его боли, видела, как напряжена его челюсть и как испарина выступает на висках при каждом резком движении.

— Восточный скат просел на полцуня, — заметил он, едва взглянув на конструкцию. Голос его был ровным, но тихим.

— Я сейчас поправлю клинья, Мастер, — отозвалась я, уже хватая молоток.

— Нет, — он остановил меня жестом здоровой руки. — Пусть это сделает Тигр. Твоя задача — следить за геометрией. Ты — мои глаза, помнишь? Не руки.

Я кивнула и передала приказ бригадиру. Хань Шуо берег меня. Это было приятно и тревожно одновременно. Мы словно танцевали на тонком льду, делая вид, что под ногами твердая земля.

Внезапно со стороны ворот раздался звук гонга. Не грубый, призывающий к обеду, а мелодичный, чистый звон, от которого замирает сердце.

Ворота распахнулись. Во двор въехал не обоз с лесом, а роскошный паланкин из фиолетового лакированного дерева, несомый восемью носильщиками в одинаковых шелковых ливреях. Занавески паланкина были расшиты золотыми хризантемами.

Рабочие замерли, опустив топоры. В воздухе, пропитанном потом и смолой, поплыл тонкий, сладковатый аромат дорогих благовоний.

— Советник Бай, — прошептал Хань Шуо. Его глаза сузились, превратившись в две золотые щели. — Лиса пришла проверить, не сдохли ли куры.

Паланкин опустили на землю. Слуга с поклоном отдернул занавесь, и Советник Бай ступил на нашу грязную, засыпанную опилками землю.

Он был здесь великолепен и неуместен, как орхидея на навозной куче. Халат цвета темной сливы, веер из слоновой кости, безупречная прическа. Он оглядел двор с выражением брезгливого любопытства.

— Какая... кипучая деятельность, — промурлыкал он, направляясь к нам. — И какой восхитительный запах труда. Мастер Хань, вы выглядите несколько... утомленным. Неужели наш скромный проект высасывает из вас жизненные силы?

Хань Шуо не поклонился. Он стоял, заложив здоровую руку за спину, а больную прижимая к боку под тканью халата.

— Труд облагораживает, Советник в отличие от придворных сплетен. Чему обязаны честью? Вы привезли нам еще партию гнилой сосны?

— О, вы всё так же язвительны. — Бай рассмеялся, прикрыв рот веером. — Нет, я приехал с инспекцией. Император беспокоится, срок близится, а на острове посреди озера Тайе до сих пор только сваи торчат из воды. Люди начинают шептаться, что Небесный Архитектор продает воздух.

— Передайте Императору, чтобы смотрел на реку через три дня, — ответил Хань Шуо. — Павильон приплывет к нему сам.

Взгляд Бая скользнул по огромным конструкциям крыши, стоящим на понтонах. В его глазах мелькнуло удивление,