Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

Ашраф, метнувшийся было за своим подопечным, приостановился и подумал: «Это что-то новое… Ушуист-каратист, чтоб дом мой сгорел! Школа пьяной обезьяны. Добром это не…», но не успел он закончить мысль, как Тарек Ли завертел руками, проорал «кийа!» и с ехидным превосходством заявил покидающему поле боя спарринг-партнеру:

— А ты, оказывается, трус, мой мальчик! — за что банально, без эффектных маханий конечностями получил от мальчика в морду и полетел на диван в восточном стиле, где и успокоился, раскорячившись в позе «Пьяная обезьяна видит странный сон».

Транспортируя до «Шевроле» обмякшее тело звезды сегодняшнего вечера, Ашраф ликовал: «Милостивейший! Мудрейший! Справедливейший! Спасибо тебе, о Всемогущий! Я зарежу лучшего барана в твою честь! Нет! Двух баранов, о Аллах!»

ОГНЕВУШКИ-ПОСКАКУШКИ

— Ну, за успех!!! — провозгласила Нонна и все дружно опрокинули стаканы.

Ночной клуб «Солнечного берега» гудел. Большое помещение, охваченное предвкушением незабываемого зрелища, казалось, нервно вибрировало. А может, нервничали девочки и им чудилось, что все вокруг, даже стены, ждут от них каких-то чудес и подвигов. Лана задумчиво разглядывала себя в зеркале раздевалки, Иринка проверяла фонограммы с Клопом-диджеем, Милка старательно повторяла испанский танец, бубня про себя мелодию «Скорпионз», а Нонка, как истинный лидер коллектива, подбадривала:

— Все будет хорошо! Всем расслабиться и думать о чем-нибудь другом, а не о том, как мы будем позориться!

Все кивали головами, поддакивали, занимались аутотренингом «Сейчас мы им покажем Большой театр!», но через некоторое время признались, что позитивными установками от мелкой нервной дрожи избавиться не удается. Нонна метнулась к простодушному и безотказному Тареку, состроила брови в привычный «домик», и сейчас, после двух стаканов водки, они почувствовали себя гораздо спокойнее.

Всю прошедшую неделю, а точнее четыре дня, они занимались шитьем. После «Звездного дождя» и их костюмного великолепия они не могли позволить себе выйти на сцену в том, что слепили в родном городе перед отъездом. Работа кипела день и ночь. Нонна, как и обещал ей Ашраф, съездила с ним в Александрию, привезла ворох материалов, блесток, всякой мишуры и сейчас на сцену выходить было не стыдно. В следствие этого Нонка гордо сияла, как медаль героя соц-труда, и пребывала в замечательном настроении, чего нельзя было сказать о ее спутнике Ашрафе. Черной тучей он восседал на лучших местах вместе с генеральным менеджером мистером Юсефом и опальным мистером Тареком, все еще со следами своего бравого похода в «Ноев ковчег», придававшими ему загадочность.

… — Ты их видел раньше? — Поинтересовался у Ашрафа мистер Юсеф.

— Видел, но только одну… — откликнулся тот, хрустя чипсами. — Не переживай, группа хорошая, — успокаивал он, подзывая официанта, чтобы заказать неизменный «Джек Дэниэлс».

— Все-таки я переживаю… Молоденькие… Какие из них профессионалы? — качал головой Юсеф.

— Точно! — Тарек встрял в разговор. — Молодые и симпатичные! Эх! Где мои семнадцать лет?!

— Вот именно, где? Исполнится, тогда и приходи на шоу глядеть! — огрызнулся Ашраф, наливая «Джека» себе и Юсефу. — И виски тоже потом пить будешь, когда научишься.

— За потребности, соответствующие нашим возможностям! — весело подмигнув, генеральный менеджер поднял свой бокал, но вдруг замер. Один из официантов грациозно прошествовал в направлении раздевалки, неся на подносе четыре стакана, ведерко со льдом и бутылку водки.

— Это что такое? — заерзал на стуле мистер Юсеф, на что Тарек невозмутимо ответил:

— Не волнуйся! Это я заказал. Им надо водкой туфли балетные натирать, дабы не скользить на наших полах. Они у нас не соответствуют…

«О, Аллах! — подумал Ашраф. — В прошлый раз я зарезал двух баранов. В этот — зарежу четырех! Заткни идиота, о Всемогущий!»

— Полы как полы… Паркет, между прочим! — Юсеф протер лысину салфеткой. — Первый раз слышу о таком применении водки.

«Ну, я тебе, дорогая моя артистка, устрою фейерверк после премьеры! — возмущенный мозг Ашрафа кипел и плавился. — За водку, за туфли, что ей натирают, за сына сумасшедшего животного и представление в Александрии! — негодовал он. — Не правы те, кто думает, что некоторых женщин хочется добиться, а других — добить. Девушка с детским именем Нонна[18] умудрилась соединить обе категории в одну».

Публика, собравшаяся в ночном клубе, была разношерстной. Тут и немцы, и итальянцы, и голландцы. К европейцам присоединялись египетские семьи с многочисленными детьми. Новый тысяча девятьсот девяносто четвертый год должен был вступить в свои права как раз после окончания танцевальной программы шоу-группы из России. Народ, принарядившийся в остроконечные колпаки и новогоднюю мишуру, гудел в разноцветные блестящие дудки, радостно орал и неистово хлопал.

После первого же танца девушки поняли, что волновались зря. Публике нравилось все. Ажиотаж, царивший в зале, «завел» и участниц русского шоу. За лихой русский «Светит месяц, светит ясный» вообще никто не волновался, так как школа «Современника» была прочно вбита в умы, сердца и ноги Борисом Ермолаевичем. Сольный номер Нонны прошел на «ура» и она вернулась в раздевалку с букетиком от только что приобретенных поклонников. Далее на сцену, уже как на родную и не такую страшную, выскочили Мила и Лана. Нонна, в мгновение ока скинув костюм сольника, быстро переоделась с помощью Иринки и тоже побежала танцевать танец со стульчиками под задорного Элвиса Пресли. Публика подпевала, многочисленные дети вертелись прямо перед сценой, Ирина довольно потирала руки: все идет отлично!

Милка скакала под дружные аплодисменты, улыбалась веселым зрителям в первом ряду и тоже думала: «Какой успех, мама дорогая!», кося за подружками взглядом, боясь пропустить момент, когда нужно будет синхронно встать на стул. И когда они кокетливо, под элвисовское «О, е-е-е!», заскочили ножками на место, где обычно сидят, круглое сиденьице на Милкином стуле с треском провалилось внутрь вместе с ногой. Милка попыталась выпутаться и вынуть конечность, но злополучное сиденье застряло между ножек и забаррикадировало выходы. По инерции улыбаясь зрителям, она яростно задрыгала ногой: «Твою мать! Я когда-нибудь смогу сделать что-то без пердюмоноклей?!»

Завидев элегантные Милкины брыкания, Лана вдруг сложилась на своем стульчике пополам и, спрятав лицо за ладонями, стала трястись и повизгивать. Нонна, в отличие от Ланы, продолжала исполнять танчик, но как-то схематично: «малюсенький, непропорциональный ротик» резко раззявился во все лицо, ноги не поднимались, а руки так и приклеивались к животу.

Иринка, услышав гомерический хохот в зале, высунулась из-за портьеры и увидела животрепещущий натюрморт: красная, как рак, Милка, изображая, что заводит гигантский мотоцикл, дрыгала ногой с нанизанными на нее остатками мебели и косо улыбалась, в центре кверху жопой на своем стуле торчала Лана и фальшиво подвывала веселому мотивчику танца, а с дальнего конца сцены слышалось утробное Нонкино «а-хха-ха». «Еперный театр!» —