Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

Мила всю свою женскую жизнь, наполненную критическими днями, ловко крутила «самокрутки», но Ирина и Нонна сразу забраковали ее защиту, заявив, что «не хрен изобретать велосипед, если он есть в продаже». Пять «Тампаксов» Милка испортила, пока училась применять новинку науки и техники, но шестой вошел, как родной, и она наконец раскусила всю прелесть научного прогресса. Наблюдая за Иринкой, что крутилась на сцене одна, исполняя сексуальный «Блюз», Милка вертела пятой точкой во все стороны, проверяла свои ощущения и пыталась обнаружить хоть какой-то дискомфорт: «Как будто и нет этих критических дней! Прелесть!». Ирина грациозно прогибалась, кружилась, махала длинным боа из перьев марабу, подмигивала первым рядам, а потом спустилась в зал, выхватила у важного усатого господина сигарету и закурила. Народ засмеялся, оживился, захлопал. Усатый господин послал воздушный поцелуй и прикурил другую цигарку. Ирина эффектно повыпускала дым, а потом бросила сигарету на пол, затушила носком туфельки и под прощальный бархатный голос саксофона приняла изогнутую финальную позу.

— Хватит пялиться! — буркнула в сторону Милки и Ланы Нонна. — На исходные позиции дуйте! А то сейчас Ирка прибежит переодеваться, а вы тут весь проход загородили.

Девочки послушались и, как только зазвенела зажигательная самба, задорно выскочили на сцену. Народ завелся с пол-пинка, заулюлюкал и начал аплодировать. Мила и Лана радостно махали юбками и истошно визжали в ажиотаже от латино-американских ритмов. Выбежали Нонна с Ириной, активно вращая задницами, как тут, при повороте, Милкин взгляд наткнулся на что-то белое с красным, лежащее на полу. «Ой, мама… Роди меня обратно!» — с ужасом подумала она и все… Здравствуй, товарищ Клин! Все бежали вправо, Милка — влево. Все махали ногами, Мила — руками. Три девушки крутились, четвертая — приседала.

— Извините, мы были не совсем готовы, волнение, новая обстановка… — оправдывалась Нонна, но мистер Юсеф, нарисовавшийся в раздевалке после конца шоу-программы, затряс ее руку:

— Гениально! Супер! Незабываемый вечер! — с удивлением услышала она. — Но обязательно нужно вставить в программу танец живота! Будет идеально! Дерзайте!..

***

— Ты чего пила перед выходом на самбу, чудо лесное? — грозно допрашивала Ирина.

Рыдающая Милка оправдывалась:

— Как «Тампакс» на полу увидела, так сразу все и позабывала!

— Какой «Тампакс»?! Откуда?

— Мой! В самом начале самбы выпал!

Ирина задумалась:

— Как он мог выпасть? У тебя там что, футбольный мяч со свистом пролетает? Потом… ты же в трусах вроде… Не звезди, подруга! Говори, чего пила, кроме водки? После двух стаканов такого не напутаешь!

— Я не звездю!!! — обиженно выкрикнула «подруга». — Выгляни! Он до сих пор на сцене лежит! — и горестно запричитала: — Какой позор! Как мне теперь здесь работать? Хоть жизнь самоубийством кончай!

— Это я сейчас тебя прикончу!!! — взревела Иринка, с силой задернув портьеру. — Какой «Тампакс», чмо зеленое?! Это мой бычок от «Блюза»!!!

Милка притихла, проехалась сопливым носом по предплечью и ехидно промямлила:

— Ну да… Сигареты бело-красного цвета…

— Слушай, Людмила… — Ирина проникновенно посмотрела в прищуренные Милкины глаза и села рядом, — ты на самом деле е…нутая или у тебя имидж такой?

— Да не видит она ни хрена! — вмешалась Ланка. — А тут еще свет скачет вслед за музыкой, считай, вообще слепота! Где ей разглядеть, что на сцене бычок в губной помаде лежит?

— М-да… — протянула Ирина, — ансамбль… Не так страшен русский танк, как его пьяный, а тем более слепой экипаж… — и, помолчав немного, устало сказала:

— Слухайте сюда, бабы! Речь толкать буду… Параграф первый. Тут вам не «Современник» и не «Созвездие», не толпа народу на огромной сцене, где можно затеряться или спрятаться. Нас только четверо и зритель сидит так близко, что может видеть каждый прыщ. Если что-то случилось незапланированное, не надо ржать, как кони. Обыграйте ситуацию! Забыла, какое движение следующее, не делай глупое лицо, чтобы все поняли, что у девушки кукушка вылетела в теплые страны зимовать, а пойди в народ.

— Куда-куда пойти? — не поняла Лана.

— За кукушкой! Догонять! — пояснил лектор. — Спускайся в зал к публике, хлопай, заводи! Как вспомнила, что делать, возвращайся. И, как ни в чем ни бывало, продолжай работать. Не показывай, что ты ошиблась, забыла, пропустила. Должно выглядеть так, как будто все задумано. Остальные же, как бы не было смешно, должны собрать жопу в кулак и танцевать, а не валяться по полу в истерике.

— Это понятно, — согласилась Нонна, ловко орудуя пилочкой, придирчиво выискивая недочеты в маникюре, — но применимо только к зажигательным постановкам. А как с медляками быть?

— Встала в позу и делаешь вид, что у партнера сольный кусок, а ты — на подтанцовках. Ручку выгни, в выпад присядь, пятой точкой волны делай на заднем плане… Да что угодно! Только без лишних выкрутасов и глупых улыбок типа «Где ты моя, драгоценная, где? Где ты, кукушечка, в Вологде-где…».

— Ну… У меня сегодня случай неординарный…

— А у тебя ординарные бывают? — встряла Нонка, но Мила, в расстройстве потянувшись за сигаретами, не обратила внимания:

— Тут хоть в народ, хоть сольный кусок… Как ни вертись, все одно.

— Мила, твой диагноз — французский чукча и именно о тебе был снят фильм «Невезучие». В следующий раз спокойно забери стульчик и уйди, мило улыбаясь.

— Прямо вот так? Просто взять и уйти?!

— Нет, блин! Со спецэффектами! — лектор-Иринка взорвалась. — У тебя в голове есть белое и серое вещества? Или только зеленое? Стул сло-мал-ся! Все видели и ничем не скроешь! Лучше забрать останки этой табуретки и культурно смыться, чем показывать, как ты умеешь виртуозно летать и падать!

— Кто ж знал? — примирительно буркнула Мила. — В «Современнике» уйдешь со сцены, потом недели три кости моют, хотя, может, из зрителей никто и не заметил твоего ухода. Помнишь, — обратилась она к Лане, — как я за собой софит таскала? По слепоте своей подошла к рампе слишком близко и зацепила платьем этот сраный осветительный прибор. Весь хоровод ходила, как торшер. Причем платья голубые, а лампа красная попалась, да еще и со шнуром. А там переходы, «змейки», «ручейки»… Как не замотала восемнадцать баб в этот шнур, сама не знаю. Только и орала «Поберегись!» все пять минут, пока хороводили. Так вот Ермолаич меня еще и похвалил, что не ушла, а доработала.

— Замечательно! У тебя, оказывается, это давно, — усмехнулась Нонка. — Ходячая неприятность ты наша!

— С каждым может случиться! — отбрыкивалась Милка.

— Ох, недооцениваешь ты себя! Если ты даже просто, без всяких телодвижений, на сцене встанешь, снизу провалится пол, сверху упадет фонарь или, что проще всего, сама