Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

высветилось в мозгах название данного натюрморта и, пока Иринка лихорадочно думала, как исправлять положение, старания Милки, наконец, увенчались успехом. Сиденьице выскочило и в припрыжку покатилось по сцене.

Милка на расстоянии вытянутой руки «без окуляров ни черта не бачила», как она сама и выражалась. На сцену в очках не пойдешь и всех, кто знал Милу, удивляло: как она танцует? Ведь в хореографии нужны не только ноги с руками, но и глаза желательно иметь, а у нее их практически не было. Сколько раз подводило зрение в «Современнике»! Сколько раз Милка уходила не туда, сшибая софиты и декорации!

Однажды одна из «лосяр» приболела и Тыничкин поставил Милку в первую линию. Гордая доверием, она постаралась выполнить ключевой сольный момент, высокий прыжок в шпагат с разбегу, наиболее чисто и грациозно. Взвившись вверх, отточенным движением Милка распростерла ноги в широкий шпагат, дотянула носки и красиво подняла руки. «Вот вам всем!» — злорадно думала она в полете, зная, что поза в воздухе получилась идеальная. «А то лосяры да лосяры…» Весь ансамбль, по Милкиному мнению, с сильной завистью завороженно пронаблюдал как звезда балета красиво взмыла высоко вверх, пролетела дальше, чем это было нужно и… фьють… очаровательно загремела в оркестровую яму, откуда послышался треск ломающихся стульев и стон пострадавшей виолончели.

«Современник», кое-как собравшись с силами, доплясал свою программу до антракта, так как оркестра в этот день не было, концерт давали под фонограмму, а выход из ямы осуществлялся только через сцену. То есть первую медицинскую помощь летунье можно было оказать только в перерыве, когда закроются кулисы.

Застыв в финальной позе, улыбаясь зрителям, что благодарили артистов стоя, ансамбль нервно следил за занавесом. И как только половины его сомкнулись, «Современник» во главе с Ермолаичем полетел к оркестровой яме. Там обнаружилась живая и здоровая неприятность, которая лежала на сдвинутых стульях посреди виолончелей и с энтузиазмом ревела. То, что она осталась жива, здорова, без переломов, и сподвигло Бориса Ермолаевича раз за разом в его неповторимой манере напоминать всем о Милкином полете в тартарары. «Современник» истошно ржал всякий раз, а Милка обзывала себя недотепой и испытывала желание раствориться, исчезнуть или просто лопнуть со стыда. Что делать, если не видит она барьеров, границ, четких силуэтов и кулис?!

Вот и сейчас Мила видела только движущийся предмет, да и то местами, так как свет на сцене мигал, но точно знала, что должна поймать злополучное сиденье, иначе не сможет дотанцевать танчик со стульями. Добросовестная участница кордебалета бросилась в погоню. Сиденьице катилось, четко очерчивая круг. В центре круга корчились Нонна и Лана, а третья подруга семенила за столь нужным предметом и сквозь вымученную сценическую улыбку приговаривала:

— Иди сюда, зараза такая!

Эта «зараза» не желала останавливаться. Мила поняла, что надо что-то предпринимать и, выбрав подходящий момент, слепая балерина хищно прыгнула и накрыла вечный и неуловимый двигатель своим телом, проехавшись носом по блестящему от мишуры паркету.

Иринка со стоном зажмурила глаза, Лана, пронаблюдав повтор подвига Александра Матросова, задохнулась и загадочными, неровными классическими па отбыла за портьеру, Нонна приобрела окраску свеклы и сунула кулак в рот, чтобы не перекричать колонки своим «а-ха-ха», а Милка, гордо вцепившись в свою добычу, встретила финальные аккорды танчика со стульями со сведенной челюстью и в позе раком.

Публика бесновалась. Мистер Юсеф вспотел. Его коричневая лысина покрылась маленькими капельками и ярко поблескивала в честь Нового года.

— Где ты их откопал? — сквозь хрипы спрашивал он Ашрафа.

Тот и так находился в вулканообразном состоянии, а сейчас насупился еще больше:

— А то ты не знаешь, где…

— Спасибо, друг! Аниматоров можно домой отсылать! Эти русские всех заменят! — еле выговорил Юсеф и сильно закашлялся. Ашраф нервно щелкнул пальцами, подзывая официанта, чтобы заказать воды для своего приятеля, грозившего скончаться сию минуту.

Иринка выглянула из-за занавески и зажестикулировала Клопу: нужно срочно объявить музыкальную паузу и как-то сгладить столь неприятный момент. Муди, который в бессознательном состоянии валялся на стойке с аппаратурой и со слезящимися глазами наблюдал за двумя балеринами, собиравшими мебель и красивыми подскоками покидавшими сцену, среагировал на Иринкину гимнастику только тем, что дрожащим пальцем ткнул в кнопочку «Рlay». Заревели «Скорпионз», фонограмма к следующему танцу. Иринка в сердцах сплюнула в сторону Клопа:

— Идиот! — а в сторону коллег понесся такой мат-перемат, что даже у Бориса Ермолаевича, признанного лидера в данном лингвистическом направлении, завяли бы от зависти уши, рога и хвост.

Смысл Иринкиной тирады сводился к тому, что «Скорпов» танцевать не придется, так как Клоп вовсе не Клоп, а настоящий Муди с… (непереводимая игра слов). Следовательно, всем срочно нужно переодеваться на следующий номер. И вообще, уважаемые коллеги, вы сюда приехали не… (опять игра слов), а… (нетрадиционные синонимы слова «вкалывать»).

После вправления мозгов русская шоу-группа вышла на сцену и лихо сбацала «Рок-н-ролл». Публика радостно встречала девушек как своих, родных и любимых, а при появлении Милы гости выражали такой восторг, что заглушали ревущие в полную мощь динамики. И недотепа Милка, не была бы недотепой, если бы не устроила благодарным зрителям вторую часть Марлезонского балета. Деликатная женская проблема, образовавшаяся у нее в эти дни, вкупе с постоянной слепотой подвела еще раз.

Изобретение такого прекрасного защитного средства, как тампон, обрадовало всех женщин мира. Тряпочки, вата, марля, при применении которых ноги соединялись с трудом, а белье вечно пачкалось, хотя там, в том самом месте, пристраивался целый рулон, прочно забылись слабой половиной человечества с появлением прокладок.

Советским женщинам негоже было отставать от мировой общественности и наша промышленность выпустила свои бумажные пакетики, набитые распушенной целлюлозой, дабы помочь прелестницам выглядеть сногсшибательно даже в критические дни, Но изделия передовой советской промышленности во многом уступали зарубежным аналогам и, кроме того, сразу попали в разряд дефицитного товара. Были еще и детские подгузники, которые можно было элегантно пристроить от основания груди и до середины спины или просто разрезать на частей пять или шесть, изобразив дефицитную прокладку. Однако при втором способе имелся минус: распушенная целлюлоза весело осыпалась в трусы. Как ни крути, ватки, марли и тряпочки в СССР еще долго оставались в ходу.

Особенно обрадовались появлению тампонов, этому чуду юркой инженерной мысли, артистки балета, танцовщицы и спортсменки. В открытых костюмчиках, шортиках и купальниках использовать все средства, описанные ранее, не представлялось возможным.

Изгалялись как могли. Вставляли все, что только лезло. Крутили сами нечто, напоминающее так удачно изобретенный «Тампакс». И вот сейчас, приехав в совсем не передовую страну третьего мира, девочки были на седьмом