Монолог фармацевта. Книга 2 - Хюганацу

родилась Маомао, этот дом переживал невообразимый упадок. Даже дощечка над входом была покрыта грязью, а не сияла золотом. В ту ужасную скудную пору больная принимала мужчин одного за другим, пока не подхватила страшный недуг – сифилис. Если бы ей давали чудодейственное лекарство, приготовленное Ломэнем, еще тогда, все могло бы обернуться иначе, болезнь бы так не запустилась. Однако теперь недуг пожирает не только ее лицо, но и внутренности, и от здравой памяти несчастной остались одни жалкие клочки. Судьба не пощадила ее.

Когда Ломэнь вдруг объявился на пороге дома для утех, болезнь этой женщины протекала скрыто. Если бы ему сразу честно сказали, что с ней, ее могли бы вылечить, но никто в те времена не доверял евнуху, изгнанному из дворца, а потому о болезни молчали. Да и как она могла бросить свое ремесло и приняться за лечение? Ведь порядки в таких домах заведены такие: не работаешь – не ешь.

Несколько лет спустя ее болезнь вновь проявилась сыпью, и язвы разрослись в мгновение ока. С тех пор эту женщину держат в заброшенном крыле, вдали от гостей. Можно сказать, что с ней толком ничего не решили. Как говорят в народе, прикрыл горшок крышкой, да все равно смердит.

И все же обошлись с ней не так жестоко, как можно было ожидать. Обычно таких несчастных, кто не может больше работать, выгоняют из дома. Она бы уже давно закончила свои дни в канаве, кое-как намазанная ядовитыми белилами и с криво подведенными бровями, однако худшего с ней так и не случилось.

Взяв влажное полотенце, Маомао стала осторожно обтирать истощенную женщину. Ставни были закрыты, стояла духота, и зловоние больного тела чувствовалось особенно остро.

«Пожалуй, надо возжечь благовония», – решила Маомао.

У женщины оставалось немного из тех, что пожаловал один знатный человек – ему нравился их тонкий и благородный аромат. Только Маомао редко возжигала такие, поскольку они дурно действуют на принимающих некоторые снадобья. Вот и сейчас она взяла лишь одну палочку. Эти благовония щедро возжигали в прошлом, когда женщину навещал сам даритель, но те времена уже не вернуть.

Стоило сладостному, едва уловимому аромату наполнить комнату, как губы женщины чуть дрогнули в слабой улыбке, и она завела колыбельную. Видимо, благовония напомнили о картинах счастливого детства, и больная вернулась в блаженное младенчество.

Ставя курильницу в дальний угол, подальше от больной, чтобы та случайно не опрокинула ее, Маомао вдруг уловила легкие торопливые шаги снаружи.

– Кто там еще? – удивилась она.

Вскоре в комнату заглянула одна из учениц Малахитового чертога. Войти она не решилась, а просто высунула голову из-за двери. Маомао сразу узнала девочку – та прислуживала Мэймэй.

– Извините! – кое-как отдышавшись после стремительного бега, пропыхтела она. – Мне сестрица сказала, что вам лучше пока не возвращаться. Там пришел какой-то странный человек с моноклем.

– Хорошо, – коротко бросила Маомао, видя по перепуганному лицу ученицы, что та ужасно боится лежащей в комнате женщины.

Услышав о человеке с моноклем, Маомао поняла, о ком ее предупредили. Этот мужчина – давний завсегдатай Малахитового чертога. Маомао старалась по возможности с ним не встречаться. Хорошо, что в заброшенное крыло он никогда не заглянет. Хозяйка «дома цветов» не станет посвящать его в тайну, которую так тщательно скрывает от других гостей, и Маомао об этом прекрасно знала.

– Спасибо, можешь идти, – поблагодарила она перепуганную ученицу и, когда та убежала, со вздохом вернулась к больной.

Женщина уже умолкла и больше не думала тянуть колыбельную. Вместо этого она присела на ложе, взяла мешочек и стала доставать из него черные и белые камни, чтобы выложить их перед собой в ряд прямо на простыне. Со стороны виделось, что она будто бы пытается собрать воедино осколки своей памяти.

«Дуреха», – в сердцах ругнулась Маомао.

Не выдержав, она отошла от женщины, забилась в ближайший угол, обхватила колени и погрузилась в долгое молчание.

* * *

Спустя некоторое время в комнату вошла сама Мэймэй, чтобы сообщить о том, что неприятный гость уже ушел. В отличие от своей ученицы, она не испытывала к больной женщине ни страха, ни отвращения.

– Прости, что так долго, – извинилась она перед Маомао.

Та вместо ответа подвинула к ней круглую, как сэмбэй, подушку для сидения, и барышня Мэймэй устроилась рядом. Попутно она не забыла улыбнуться несчастной женщине, но только было поздно приветствовать – та уже заснула.

– Снова завел старый разговор о тебе, – перво-наперво сообщила барышня Мэймэй.

Маомао сразу поняла, о чем говорит сестрица, и невольно поежилась от нахлынувших жутких воспоминаний.

– Неисправимый дед, – процедила она. – И как ты его выносишь?

– Он не так уж и плох, если закрыть глаза на кое-что. Да и старуха все равно не погонит его взашей, покуда он щедро платит.

– Наверное, как раз из-за него она пытается склонить меня к работе с гостями…

Вот уже несколько лет хозяйка Малахитового чертога подбивает Маомао сделаться девушкой для утех, и, надо думать, за это надо благодарить назойливого гостя с моноклем. От одной мысли, что бы с ней сталось, не служи она в другом месте, Маомао холодела от ужаса. Нет, бабуля наверняка бы продала ее этому человеку.

– Мороз по коже, – скривившись, прошипела Маомао.

Заметив ее неприязнь, барышня протяжно вздохнула и сказала:

– Если взглянуть на это иначе, тебе несказанно повезло.

– Чего? – удивилась Маомао и поморщилась так, что ее всю перекосило.

– Чего нос воротишь? Знай же, что тебе улыбнулась невероятная удача. Многие из нас даже надеяться не смеют на такую жизнь.

– А в чем везение? Бабка за сундук серебра и не тому бы меня продала!

– Кто может винить старушку, жаждущую доплыть до рая? Она же для паромщика свои богатства собирает! – посмеялась Мэймэй.

Сказав так, она подошла к больной, ласково пригладила ей волосы и заправила за ухо.

– Думаю, она надеется нас всех куда-нибудь пристроить. Годы идут, а мы не молодеем, – добавила барышня.

Мэймэй еще не достигла тридцати, однако была уже в том возрасте, когда девушки для утех оставляют свое ремесло. Нет, она все так же прелестна, но, видимо, бабуля хотела продать ее прежде, чем у той начнут проступать на лице первые следы увядания.

Пока барышня сидела к ней боком, Маомао молча любовалась ее профилем. Отчего-то казалось, что за улыбкой Мэймэй скрывается какое-то иное чувство, нежели обычные ласка и нежность… Маомао не хотелось додумывать за нее, но, пожалуй, это неуловимое загадочное выражение, слишком сложное для людского понимания, называлось любовью. Что до самой Маомао, то ее любовь осталась в утробе той женщины, что соизволила произвести