Не убей меня, злодей! Я тебе ещё пригожусь - Инна Бабушкина

- Я просто предчувствовала нечто подобное, вот и сохранила пару крох. Тут и чайной ложки не наберется, - мы оба понимали, что я нагло врала, но! При этом подталкивала мужчину к дивану, пока тот отчего-то сопротивлялся.

Потому, к тому моменту, как дворецкий принес чай и закуски, я успела лишь герцога закутать в плед, и теперь протягивала ему разведенную настойку.

- Вы очень любезны, - осторожно перехватил чашку, случайно задевая пальцы.

Прикосновение обожгло, и я с легким ойком наконец заметила, что перчатки так и не надела - боялась испачкать их в саже. Боюсь представить, сколько такая работа стоит…

Но мужчина стыдить не стал, но отчего-то уставился на меня… странным взглядом. А затем зачем-то придвинулся ближе, перехватывая мою замершую в воздухе ладонь…

Мне показалось, будто свет в комнате… поугас. И стало слишком жарко, несмотря на то, что я избавилась от жилета, оставаясь в одном лишь своем любимом платье, корсет на котором был чуть расслаблен.

Ничто не должно было заставлять меня чувствовать странный жар и невозможность сделать и вдоха… разве что…

Нет.

Да никогда.

Мне не мог понравиться... какой-то там… молчаливый мужчина с убийственным взглядом и отменными манерами...

Черт, а ведь мог бы!

Но уж тем более мне не мог понравиться мой будущий убийца и претендент на руку и сердце собственной подчиненной.

Последнее, наконец, отрезвило. Не знаю, что я там себе надумала, но этот мужчина занят. Это не интимное касание - сердце не должно заходиться вскачь от его присутствия. А в голову не должны лезть… боже, да там должны быть хоть какие-то мысли, а не базовое «дыши хотя бы через раз»!

- Андреаса, - я нахмурилась, предчувствуя совсем нехорошее. По имени в книгах кого попало не называют. Порой даже невестам подобное запрещено: кажется, Мирабель только в брачную ночь сумела так обратиться к принцу. Так… с какой стати он сбивает меня с толку? - Я…

Отчего-то договорить он не смог… нет, я понимала отчего. Отчетливо и очень тесно - его губы были заняты моими. Столь хищно и стремительно он приблизился, что я не успела ничего заметить, как он уже аккуратно и неотвратимо терзал мои бедные и, наверняка, в этом мире никем нетронутые губы.

Торвин был нежен, но жадность и ненасытность прослеживались в том напряжении, с каким сжал он мои плечи, а затем и прижал к спинке дивана.

Я же не могла ни о чем думать, кроме как о той сладости, которая разливалась по телу. Словно нектар… нет, настоящий яд! Парализующий и проникающий в голову - я не могла ничего предпринять, кроме как отдаваться движению этих уверенных губ и притягивать к себе герцога еще ближе... чтобы он никогда не подумывал о том, чтобы отдалиться от меня.

- И к чему были эти игры? - шепнул он чуть насмешливо, но… ужас проснулся в моей груди, отрезвляя.

Я совершенно точно знала, кому принадлежит сердце этого мужчины. И если он сейчас уверен, что я не помогала ему в завоевании возлюбленной, а пыталась привлечь его внимание… господи, да где же я опять ступила не туда!

- О чем Вы? - с трудом сумела оттолкнуть Торвина, что уже не просто прижимал к спинке дивана.

Я оказалась вполне себе распластанной под телом собеседника, а рукав с одного плеча катастрофически съехал, представляя меня совсем не в благочестивом свете.

- Ваши слова, жесты… Вы просто не могли не знать, как легко Ваше обаяние проникает в мое сердце…

"Как легко Вы очаровываете мужчин - грязная манипуляторша" - недобро перевела его слова на человеческий язык.

- Вы меня неверно поняли, - пролепетала так уверенно, словно парой секунд назад не цеплялась за него как за последнюю надежду на жизнь. Мужчина тоже это подметил, успокаивающе качая головой.

- Нам ни к чему более это притворство, графиня, - обвел мою скулу осторожным движением, и я наконец поняла.

Стоило в его глазах вспыхнуть голодному огню, я в самом деле поняла.

Это просто голод. Мужской, сексуальный. Такой, какой испытывают не к избраннице - хотя и к ней тоже. Нет, это просто желание… поиграть? Позабавиться? Да, просто приятно провести время с…

- Любовницей, - презрительно усмехнулась, прикрывая глаза, чтобы успокоить весь гнев, с которым хотела выцарапать мужчине глаза.

- Прости?

- Хотите сделать меня любовницей, - повторила уверенней и в одно мгновенье наконец сумела выползти из-под мужчины - совсем не гордо.

Скорее крайне унизительно и неловко: плюхнулась задом на пол и на корточках отползла, с трудом поднимаясь на шатающейся на ноги. До них еще не дошел весь позор откровения.

- Вы уж меня простите, Ваша Светлость, если ненароком ввела в заблуждение, - я боялась поворачиваться к нему лицом. Остерегалась, что стоит лишь взглянуть ему в глаза, как из собственных хлынут слезы… унижения и обиды.

Ей - любовь, свадьба, верность, а мне… возможность согреть ему ложе до замужества. Какая мерзость!

- Но все мои намерения были кристально чисты: я собиралась помочь Вам заполучить сердце миледи и…, - я хотела добавить, что и впредь буду его помощницей, но ком встал поперек горла - я даже дышать не могла.

Потому решила не продолжать и не давать ненужных надежд. Быть может, мне и не стоило вмешиваться?

В таком случае я хотя бы… не осталась безответно влюбленной дурой, которую принимают за какую-то дешевку.

Беззвучно покинула покои, чувствуя, что рыдания вот-вот вырвутся наружу, потому я едва ли не побежала по коридорам. Утро вечера мудренее. Всю ночь напролет прорыдать для начала - а затем уже думать о будущем.

Глава 22. Дама в панике; Кавалер в гневе

- Госпожа! - вырвал меня из сна истошный, какой-то панический шепот.

Служанка ворвалась в спальню самым недопустимым образом, а теперь отчего-то запирала дверь. Даже, казалось бы, неподъемную тумбу стащила с места, лишь бы заставить проход.

Неужто нападение какое? Да чтобы не по сюжету!?…

- Что стряслось? - голос предательски осип. Да и в зеркало смотреться было неприятно, не то что с постели подниматься. Вся зареванная, красная… каким-то чудом не распухшая.

И все равно это не утешало.

Подошла к тазу с водой, чтобы смыть сонливость и усталость. Но ничто не сумело бы избавить меня от головной боли.

В висках ныло, а голова потяжелела от осознания собственной обреченности. Ни любви, ни уважения мне уже не светит.

По местным меркам старая дева, и