Сентябрь - Мехмет Рауф

Его воображение рисовало картины их жизни – будто у Суад действительно есть тайная любовь, а он, Неджиб, – невольный свидетель этой измены. Он словно видел во всех подробностях, как они с Сюрейей становятся жертвами ее игры: тайные письма, украдкой переданные записки, дрожь в голосе при прощаниях… Он представлял, как Суад, охваченная страстью, готова ради любви пренебречь всем, как она ждет встреч, ищет их, как счастлива при виде того юноши, как учащенно бьется ее сердце… И на фоне всего этого он ощущал себя ничтожным, лишним – и это убивало его, ему хотелось кричать от боли.

Да, он погибал. Сначала его переполняла жалость к Сюрейе, но теперь, осознав, что и сам стал игрушкой в этой игре, молодой мужчина ощутил, как в нем вскипают ярость, горечь и отвращение – безжалостное пламя испепеляло его, бешенство лишало его рассудка.

«Ах, если и ты лжешь, Суад, если и ты предаешь… Тогда за что цепляться? Во что верить? Во что верить?!» – Неджиб готов был разрыдаться.

О, как же ясно он теперь понимал, что все его философское здание, возведенное за последние два месяца на якобы твердом фундаменте жизненного опыта, все эти мечты, что давали ему утешение, смелость и надежду, оказались пустыми, жалкими и ничтожными! И как же жестоко он разбился, погребенный под их обломками!

«Неужели все – ложь? Неужели все они предательницы? Значит, любая, без исключения, способна на измену? Все тщетно – все философии, убеждения, принципы… Неужели не найдется ни одной женщины, которая, стремясь к высоким идеалам, возненавидела бы эту грязь и жила бы в чистоте? Ни одной, совсем ни одной?»

А он-то поверил, что такое возможно.

Снова и снова Неджиб убеждался, насколько наши мысли, влияющие на течение жизни, рождаются лишь из потребностей нашей души – и потому лишь нам кажутся истинными. Нет в мире ничего постоянного, никакой высшей правды – все зыбко, все бессмысленно, меняется в зависимости от времени, места и человека.

Он видел Суад такой, потому что его душа жаждала увидеть именно такую женщину – чистую, непорочную. Теперь же он понимал, что этот идеал, который он так лелеял и возносил, оказался пустышкой, миражом, плодом его собственных иллюзий.

По возвращении домой то, что прежде казалось лишь смутным предположением, с легкостью обрело черты неоспоримой истины. В привычном укладе их жизни он теперь замечал то, что прежде ускользало от его взгляда, – мелочи, питавшие его подозрения и укреплявшие их. Каждый угол дома, казалось, хранил какую-то тайну. В повседневных делах Суад, в ее уходе и возвращении, в незначительных прежде, а теперь исполненных скрытого смысла деталях – во всем этом он видел подтверждение своих опасений.

В доме была служанка-гречанка, которая, казалось, самой природой была создана для подобных дел. В расположении окон, дверей, в уединенности комнат – во всем сквозило удобство для тайных встреч. Неджиб испытывал отвращение к себе, но, снедаемый ревностью, не мог удержаться от поисков улик – одной-единственной улики, которая разом развеяла бы все сомнения и поставила бы его лицом к лицу с истиной. При этой мысли он содрогался от ужаса.

Он запирался в своей комнате, пытаясь убедить себя, что все это его не касается, что он не должен придавать этому значения. Но была одна мысль, овладевшая им полностью, – сладостно-мучительная, от которой невозможно было избавиться. Неджиб видел перед собой взгляд того юноши, и это зрелище жгло его так нестерпимо, что он сквозь зубы шептал: «Убью!» Да, он чувствовал в себе способность на это.

Порой его охватывало иное настроение. Он подходил к зеркалу, сжимал виски руками и стонал: «Суад, Суад, как это возможно? О нет, она не такая! Это я – подлец, я мерзавец!..» Но стоило молодому мужчине вновь понаблюдать за Суад, как он видел перед собой совсем другую женщину – не ту, которую знал прежде. В ее молчании, в ее покорности ему чудились отблески страшной бури. Он не мог без ярости думать о том, что это сердце – сердце женщины необыкновенной, страстной – могло отдаться первому встречному мальчишке, что ради него она готова была пожертвовать всем.

А бедный Сюрейя, ничего не подозревающий, простодушный, продолжал жить с этой ношей, не так ли? Даже он, считавший себя проницательным и дальновидным, ни о чем не догадывался. «Потому что она – женщина, потому что она – Далила!» – думал он. Они рождены для этого, ведь суть женщины – в способности обманывать, и чем больше в них женственности, тем легче им это удается…

И Суад в его глазах теперь воплощала собой женщину в полном смысле этого слова – со всей ее романтичностью и низостью, со всеми ее талантами и пороками, женщину, великую в своем падении…

Ах, если бы страсть оправдывала ее! Ах, если бы был неудержимый огонь, который не угас бы с годами… Но нет, этого не могло быть. Все, что произошло за эти три месяца, было лишь подчинением жалкому, низменному влечению.

Сегодня под вечер снова тот самый юноша проплывал на лодке мимо ялы. Неджиб выглянул из своей комнаты и увидел Сюрейю и Суад внизу, на балконе. Суад совершенно естественно взглянула на лодку и наблюдала за ней, пока та не скрылась из глаз. Юноша то и дело оглядывался, то ли стесняясь, то ли испытывая страх.

Глядя из-за занавески, он заметил, как в глазах Суад мелькнула улыбка, когда та сидела рядом с рассеянным Сюрейей, и почувствовал острую боль в уже сжавшейся груди. Им овладело нестерпимое желание закричать, что-нибудь разорвать, даже убить кого-нибудь – но невозможность действовать лишь усиливала его ярость. Бегство внезапно представилось ему единственным спасением.

Приняв это решение, он почувствовал мнимое облегчение. Заставив себя улыбаться и пообещав вскоре вернуться, он поднялся и уехал на первом же пароходе. Однако уже в пути понял, что это лишь усугубило его муки: оставаясь там, он мог хотя бы помешать чему-то, своим присутствием сделать невозможным любое развитие событий или просто лично убедиться в правде. Теперь же, оставшись наедине со своими подозрениями, он воображал, что даже его отсутствие пойдет им на пользу. Эта мысль отравляла ему жизнь. Что бы он ни делал – черные мысли не отпускали его. Неджиб видел, какой жестокий удар нанесла эта ситуация его бытию. Его душа была опустошена, лишена опоры – как теперь ему влачить свое существование?