Сентябрь - Мехмет Рауф

поднимался к ее лицу. Тепло, исходящее от этих рук, ангельское спокойствие ее лица, томный взгляд темных глаз, наполненных поэзией музыкальных звуков – все это возвращало его к мыслям о собственном браке. Глядя на нее, Неджиб с отчаянием осознавал невозможность найти подобную – ту, что соответствовала бы всем его мечтам. Мысленно он поздравлял Сюрейю с таким счастьем, но сердце его при этом сжималось при мысли, что ему вряд ли так повезет.

Неджиб так преувеличил в своем воображении ее совершенства, доведя их до невероятных высот, что порой ему хотелось плакать перед этим божественным созданием – перед спокойной улыбкой на этих губах, перед ясным, порой игривым взглядом этих глаз. «Ах, как же повезло Сюрейе!» – думал он. А ему какая женщина достанется? Но жениться ли ему вообще? Решил ли он это окончательно? Если невозможно найти такую, как она, зачем тогда жениться?

«А вдруг найдется такая же? – мысленно спрашивал он себя, как вдруг его осенило: – А если бы мне встретилась она раньше…»

Эта мысль вызвала столь сильное и мучительное волнение, что он простонал: «Ах, если бы она была моей, я бы умер от счастья!»

Молодой мужчина не мог избавиться от этой мысли – она овладела им, околдовала его. Если бы Суад принадлежала ему… Он строил в воображении целую жизнь, и от одного этого счастья – даже мнимого – он изнемогал, обессиленный мучительным, сладостным влечением.

Он представлял, как вплетется в ее жизнь, как будут проходить их дни, как он будет жить в качестве хозяина ее судьбы. Ее отношение к нему, поведение с ним как с мужем… Эти мысли сводили Неджиба с ума. О Аллах, если бы Суад смотрела на него тем же взглядом, говорила тем же голосом, любила той же любовью, что и Сюрейю!

Он погружался в эти мысли на долгие часы, изнуряя себя. Сначала он искренне верил в эту иллюзию, опьяненный ею, но потом, замечая, как холодно звучал ее голос в сравнении с его мечтами, чувствовал, как сжимается сердце. Порой ему чудилось, что она зовет его просто по имени: «Неджиб…» – но в действительности она обращалась к нему сухо: «Неджиб Бей». И это убивало его. Ее ласковый взгляд, которым она одаривала Сюрейю, становился чуть более сдержанным, словно стеклянным, когда она обращалась к Неджибу.

А между тем его губы знали только одно имя – ее имя. Не официальное «Суад Ханым», а просто «Суад… Суад…» – шепотом, со вздохом. «Суад…» – ее имя было полно радости, мольбы, благодарности и тоски. И когда его душа горела жаждой произнести это имя вслух, необходимость обращаться к ней с холодной почтительностью становилась пыткой.

И тогда, если к нему не обращались, он начинал повторять ее имя про себя, шептать его в одиночестве. Это наполняло его головокружением запретного счастья – его губы дрожали, всегда дрожали, произнося это имя. Он запирался в своей комнате и сто раз, тысячу раз повторял: «Суад… Суад…» – пока внезапно его не охватывал страх.

Во что он втягивается? Это же преступление!

«Я слишком увлекся в последние дни… Это ее влияние… Пройдет!» – пытался он убедить себя, но все равно не мог отрицать, насколько это уже стало важной частью его существа.

Мысль о ней держала Неджиба в таком изнурительном плену, что он не мог лишить себя этого сладостного мучения. В этом была какая-то опьяняющая прелесть, счастье, лишающее воли. И у него не хватало сил, не было власти над собственной душой, чтобы отказаться от этого счастья. Он никогда не владел своей душой – всегда был ее игрушкой. Вспоминая, как проходили прежние увлечения, мужчина надеялся: «И это пройдет, как все они». К тому же он знал, что это никогда не станет реальностью – останется лишь мечтой, тоской.

Неджибу всегда, всегда нужны были романтика и страсть. Когда он не был увлечен ни одной женщиной, он любил саму любовь – и потому всегда был влюблен в саму женственность. Многие женщины оставляли после себя недели тоски – влечения, которое не могло быть удовлетворено ни добродетелью, ни честью и в итоге разрушало его.

Он не находил в себе ни капли корысти, ни мысли об измене. Он ненавидел добиваться цели недостойными средствами. И хотя не мог вынести даже малейшего проявления своего желания без страданий, он скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы себе хоть намек на него.

О, он был пленником – пленником собственной души, рабом страсти, охваченным чарующей силой своих мыслей. Сегодня, защищая честь Сюрейи и чистоту Суад, он готов был броситься навстречу любой опасности – и именно потому, что его чувство было всецело духовным, лишенным всякой плотской примеси, он не считал его предательством.

Чем больше Неджиб размышлял, тем яснее понимал: он любил не Суад, а ее душу, только душу. Это была любовь иного рода. Он обожал в ней то, что нельзя было ни постичь, ни обладать, – то, чего не найти ни в одной другой женщине: ее аромат, ее взгляд, ее улыбку. И этот живой взгляд, чистый, как дыхание ее благоухающей груди, эта невинная улыбка – как мог он отказаться от этого безмолвного, благоговейного поклонения?

Для Неджиба это чувство стало тоской по чистой и светлой душе – ради одного взгляда он готов был отдать жизнь. И он отдался этому чувству всецело.

Но постепенно в этой страсти начали проступать своеволие, эгоизм, порывы. Мысль о том, что Сюрейя физически владеет Суад, прежде не причиняла ему боли. Однако желание обладать ею духовно, единолично, становилось все нестерпимее. И когда его обостренное внимание улавливало малейшую частицу ее души, склоняющуюся к Сюрейе, он испытывал мучительную боль. Это ревность? Губы его скривились в горькой усмешке. «Только этого не хватало!»

Музыка оставалась единственным, что объединяло только их двоих, без участия Сюрейи. Однажды посреди ночной тишины, после дуэта «О, сладкая нега!»[24] из «Рюи Блаза», погрузившего их в забытье, они вернулись в реальность – и обнаружили Сюрейю дремлющим в кресле.

– Он не любит музыку, – просто сказала Суад, и в ее голосе Неджиб уловил такую горечь сожаления, что его охватила глубокая радость. Значит, они оба любили одно и то же. И любили так, что забывали весь мир – и даже его, даже Сюрейю. Тогда лишь их души оставались наедине, сливаясь в гармонии, куда Сюрейя не мог проникнуть.

С этих пор музыка стала для Неджиба откровением – соединительницей душ, вдохновительницей. Целым миром, миром для поклонения, где он и Суад, если уж