Сентябрь - Мехмет Рауф

тысячный раз понимая, что и она не виновата – виновата жизнь с ее не подвластной никому логикой, – она ощущала изнеможение. Жить дальше, продолжать существовать перед лицом несбыточных желаний, снова переживать те годы с юным сердцем и юными мечтами – какая мука! Значит, все кончено? Для нее действительно все закончилось? Значит, пришло время принять окончательное решение: годы будут проходить в нарастающем отвращении и бессилии, пока старость однажды не сломит ее. И все это – так и не успев по-настоящему пожить, когда все еще думают, что жизнь только начинается… Неужели все действительно кончено?

Потом она смотрела на Неджиба и думала: у него впереди еще несколько лет счастья, и это радовало ее. Привязанность к нему, его готовность к такому счастью согревали душу Суад. Но мысль о том, что и его может постичь та же участь, не давала покоя. Она пыталась отогнать ее добрыми пожеланиями, представляя, как они с Сюрейей увидят Неджиба счастливым в браке. Однако вскоре приходило осознание: однажды и Неджиб со своей супругой упустят мечты, желания, молодость, став усталыми и разочарованными. Даже весна с ее ароматами, красками, изобилием и радостью неизбежно уступит место бесцветной тоске и скуке. Все обречено исчезнуть и угаснуть – и эта горькая безысходность ранила ее.

С тех пор, как эта мысль впервые посетила Суад, она превратилась в навязчивую болезнь. Сначала она принимала ее как нечто естественное, по капле вкушая причиняемую ею боль. Но однажды дело дошло до того, что она намеренно оставалась одна, чтобы без помех предаваться этим размышлениям. Это было похоже на медленное самоубийство, на отравление. Постепенное угасание всего – первых пылких надежд и ярких красок – и превращение их в тоску, апатию, тревогу и тьму действовало как яд, убивающий ее медленно, по капле. И после того, как она сама становилась его жертвой, находила горькое утешение в осознании того, что это участь не только ее, Суад, но и общий закон бытия. Размышляя обо всем этом, молодая женщина ощущала какое-то странное опьянение от усталости.

Когда остальные спрашивали: «Что с тобой? Почему ты задумалась?» – она считала излишним даже отвечать, ограничиваясь тем, что многозначительно поджимала губы. Шитье стало ее постоянным занятием, потому как оно хоть как-то оправдывало ее задумчивость.

Но разница между ее положением и положением других состояла в том, что для нее весна жизни уже прошла, тогда как многие еще только надеялись на нее. Для Суад весна началась с замужества – все ее радости и благополучие брали начало оттуда. Поэтому, каким бы отчаявшимся и избегающим людей ни казался Неджиб, она видела его счастливым – ведь ему только предстояло жениться.

Среди всех этих мыслей в сердце Суад, словно маятник, раскачивалось болезненное сравнение своей жизни с жизнями других. То ее охватывала безграничная скука и апатия, то горький страх и тревога. Она с ужасом осознавала, что все – мечты, молодость, счастье – с безжалостным упорством ускользает от нее, ускользает прямо сейчас. И понимала свое бессилие что-либо изменить – ее жизнь, по сути, уже закончилась.

Все это требовало кровавой борьбы, тщательно скрываемой под маской естественной улыбки и деликатности, что еще больше истощало ее нервы. Бесконечные головные боли, упадок сил, несварение – все это вместе лишало Суад радости. Она дошла до того, что, несмотря на внешнее благополучие и отсутствие видимых причин для тревоги, стала жертвой тоски, разъедающей ее изнутри.

Правда, Сюрейя, поглощенный своими делами, ничего не замечал. Но Неджиб – с его тревожным взглядом, с его страстной заинтересованностью – все видел. В этой тьме он иногда замечал ее неизвестные печали, но, не находя причины, изнемогал в догадках, воображая бури в ее душе. Мысль о том, что Суад, возможно, думает о другом мужчине, сжигала его изнутри. Он боялся утратить к ней уважение, боялся увидеть ее падение с пьедестала – и потому старался не думать об этом.

«Какая же это эгоистичная мысль, – усмехался он. – Как будто это что-то изменит!»

Он размышлял, искал причину ее состояния, анализировал ее отношения с Сюрейей. Хотя прежней гармонии между ними уже не было, но и раньше, когда он не был так близок с ними, подобные размолвки казались естественными.

«Два характера, какими бы подходящими друг другу они ни казались, – рассуждал он, – при постоянном совместном проживании с годами неизбежно сталкиваются. Либо оба властны – и тогда вечные ссоры, либо один супруг подчиняет себе другого».

Хотя Неджиб, с его врожденной чуткостью, мог бы распознать признаки болезненности в тонкой натуре Суад, он не понимал причин этой болезненной чувствительности и оставался в неведении.

Порой Неджиб изнывал от жгучей ревности, не находя объяснения подавленному состоянию Суад. Это мучило его больше всего, отравляя душу яростной злобой, пока он не оказывался на грани отчаяния.

Иногда, глядя на Сюрейю, он ревновал не только потому, что тот был мужем Суад, но и за его поверхностную, неглубокую натуру. Сюрейя был человеком простым и прямодушным – он не задумывался о дурных последствиях, даже совершая неблаговидные поступки, и оставался всегда искренним и открытым. Он жил без тревог и забот, не предвидя возможных последствий своих действий. Его энергию необходимо было куда-то приложить, и теперь, когда он достиг определенного возраста, все накопленные за долгие годы его нереализованные устремления вырвались наружу, увлекая его то лодками, то другими затеями.

Теперь его новой страстью стали парусники – собственная лодка казалась ему уже слишком скромной. Говоря о предстоящих гонках в Тарабье, он перечислял несколько парусников, привезенных из Англии, подробно описывал их и восклицал:

– Ах, если бы у человека был такой парусник! – А потом поворачивался к Суад: – Тогда и ты бы отправилась со мной! У парусника есть каюты, столовая, все удобства… Как настоящий корабль! Можно взять жену и отправиться в Мраморное море. В Муданью… В Ялову… А если захочешь – хоть на Митилену, в Измир…

Суад смеялась:

– Как думаешь, а в кругосветное путешествие у нас получилось бы отправиться?

Неджиб тоже участвовал в беседе и ставил свои условия:

– Ну нет! Вот если бы это была небольшая яхта…

Тогда они с восторгом говорили о красоте дальних стран, о поэтической гармонии и завораживающей красоте красок, присущих неизведанным местам, мысленно проплывая мимо островов к берегам Италии. Они представляли себя в итальянском порту, среди звона якорных цепей, и восклицали: «Ах, как было бы чудесно!»

Суад тоже включалась в разговор:

– Не знаю, но меня, кажется, снова укачало бы? – И поворачивалась к Неджибу, будто спрашивая у него.

А он,