Сентябрь - Мехмет Рауф

Неджиб наполнял их жизнь – своими шутками, разговорами, самим своим присутствием; он скрашивал ее, был товарищем в скуке и утешением в печали. Теперь, когда он уехал, они поняли это. Стало ясно – без него будет невыносимо скучно…

Оставшись наедине с собой, Суад размышляла о том, что в последнее время ее все чаще охватывает эта тоскливая апатия, а теперь, с отъездом Неджиба, она погрузится в нее еще глубже. И Сюрейя, конечно, будет скучать еще сильнее. Подобная слишком спокойная жизнь вдвоем казалась утомительной не только ее мужу, но даже ей самой.

Погрузившись в это великое уныние, Суад уже не находила в себе сил бороться. Хотя она и сознавала, что выхода нет, но изнурять себя попытками скрасить их существование было выше ее сил.

Теперь Суад начало злить, что она отдает этим мыслям все свои душевные и телесные силы, тогда как Сюрейя, словно беспечный ребенок, занят лишь своими играми и вовсе не придает значения происходящему вокруг. Раньше в этом его качестве – в этом ребенке, доверчиво оставляющем все заботы матери, – она находила прелесть. Теперь же это начало ее раздражать.

И вдруг ее охватил страх. Тревога, что Сюрейя уже устал от их совместной жизни, произвела странное действие: теперь она боялась не только этого – но и самой себя. Ей казалось, что все это происходит не потому, что устал Сюрейя, а потому, что устала она сама.

Сознание, что свое существование она уже не видит ни наполненным любовью, ни счастливым, превратилось в мучительную тревогу. Все эти мысли, уже давно терзавшие ее ум, действовали как незаметный яд, и теперь Суад ясно видела, до какой степени они ее разрушили.

Это было подобно тому страху, что испытывают перед землетрясением, когда подземные толчки предвещают неминуемую катастрофу. Но каково же должно быть ожесточение человеческого сердца, чтобы, не замечая эту неотвратимую гибель, оставаться безучастным, по-детски увлекаясь сегодня парусами, завтра охотой, послезавтра рыбной ловлей?

День за днем время проходило так, пока наконец не должно было истечь вовсе, пока старость не высушит ее саму. Но чем же нужно стать человеку, чтобы вынести это? Ждать сознательно этой гибели, в молчании и смирении, – было для Суад невыносимо мучительно.

И тогда шаги ее замедлялись. Хотя она и не могла сказать: «Жизнь моя прошла впустую», но это ужасное чувство того, что «жизнь проходит впустую», эта гнетущая тревога лишали Суад сил. А то, что Сюрейя этого не замечал, рождало в ней всевозрастающую обиду.

Приступы этой апатии и гнева сменялись раскаянием и слезами. Тогда она находила Сюрейю невиновным, отрекалась от всех своих обвинений, жаждала его прощения, приникала к нему, стараясь скрыть навернувшиеся слезы.

Ах, если бы Сюрейя почувствовал, какой вулкан скорби пылает в сердце этой женщины! Если бы он заметил, как дрожат ее губы, говорящие: «Ты опять уходишь?» Если бы он только заметил, что губы ее жаждут вместо этого крикнуть: «Нет, не уходи, я погибаю!»

Но нет – Сюрейя оставался равнодушен и к тревоге в глазах жены, и к этому молящему пламени, иссушающему губы. Погруженный в собственные мысли, он даже не замечал, что Суад, опаленная внутренним огнем, не решается даже намекнуть на свою муку.

Сколько раз она, собираясь с силами, чтобы хоть как-то выразить свою боль, начинала было говорить: «Но…» И почти каждый раз либо врожденная неспособность к долгим объяснениям – столь противная ее природе, – либо страх показаться смешной, быть окончательно отвергнутой, увидеть свои мысли осмеянными после долгой внутренней борьбы заставляли ее замолчать, обрекая на то, чтобы она хранила все горести в себе.

Иногда Сюрейя спрашивал:

– Что же с тобой, Суад? Ты выглядишь странно.

В такие моменты в груди ее замирало сердце, сгорая от жажды высказаться, но, пересиливая себя, она судорожно искала предлог, пыталась заговорить о головной боли – в то время как все существо ее хотело разрыдаться. Бывали часы, когда эти муки достигали крайней степени, но случались и минуты покорного принятия жизни – словно маленькая смерть.

Однако стоило чему-то вновь толкнуть ее к видению жизни как мрачной и скорбной пустыни, как она тут же вопрошала саму себя: «Неужели я – несчастнейшая из женщин? Почему я так равнодушно терплю?» – и вновь погружалась в те сладостно-отравляющие думы, что пленяли ее неизъяснимым томлением.

Прежде она не смела предаваться им за работой – откладывала до завершения дел. Но постепенно научилась думать об этом даже за самыми будничными занятиями. Теперь это стало навязчивым состоянием, мыслью, способной принять любой облик и цвет. Так появились новые привычки: музыку она почти забросила, от прогулок отказывалась. Лишь пару раз, чтобы не отвергать предложений Сюрейи вовсе, соглашалась – но возвращались они домой в тяжком молчании: ее рассеянность заражала и его.

Между тем Сюрейя, задумав участвовать в гонках, занялся починкой парусника. Лодка, прежде столь им любимая, теперь казалась ему полной недостатков. Он злился на то, что нельзя переделать ее полностью. Мысль о новой лодке всецело завладела им. У него уже был готовый план – и с наивностью человека, уверенного, что все разделяют его страсть, он подолгу излагал его Суад. Та слушала, глядя ему в лицо, но не слыша ни слова.

«Что же должно твориться в душе человека, чтобы так безраздельно погрузиться в себя?» – удивлялась она самой себе.

С каждым днем Сюрейя казался ей все более чужим.

«Неужели все эти годы я жила бок о бок с ним, будучи его супругой, – и не знала его?» – мысли о том, как обманчив внешний облик людей, как слепо мы принимаем решения, терзали Суад. – «Я была уверена, что знаю о нем все! Откуда же теперь эти неведомые черты? Оказывается, я совсем его не знаю… О Аллах, да с кем же я жила все эти годы?»

За этими мыслями следовали раскаяние, сожаление, самобичевание. И чем яснее Суад понимала, что все это – грехи одиночества, тем невыносимее становилась ее тоска. Ей хотелось играть на рояле, она искала повода заговорить со служанкой, размышляла о том, чтобы чаще видеться с соседями.

«Отчего же не приезжает Неджиб? – думала она. – Будь он здесь, у нас был бы товарищ; за неделю у него наверняка накопилась целая куча новостей».

Мысль о том, что Неджиб мог уехать обиженным, не давала ей покоя. Перебрав все возможные причины, она не находила ничего, что могло бы его обидеть. И все же в его внезапном отъезде было что-то странное. Может быть, он просто устал от них? Признавая отчасти его