Сентябрь - Мехмет Рауф

«Ах, – думала Суад, – неужели в этом мире каждый думает только о себе, исключительно о себе, даже в ущерб другим?»

Теперь, когда он Аллах знает где, Сюрейя занят своими делами, а няня весело проводит время на виноградниках, ее особенно мучило, что никто о ней не думает, не беспокоится, не плачет над ее одиночеством.

В те дни неожиданно появился Неджиб, но и он жаловался на недомогание, говорил, что ничто не радует его, и смотрел на жизнь с мрачным пессимизмом. Он признавался, что пресытился всем, что его тошнит от сознания бессмысленности этого прозябания, которое будет тянуться до самой смерти. Суад, находясь в таком же душевном состоянии, с почти радостным вниманием слушала его жалобы на бесцветность и ненужность существования. Восемь дней носился Неджиб, как бесплотная тень, метаясь от любви к отчаянию и обратно, жалкий, нерешительный, опустошенный, пока в минуту полного безволия не очутился на пароходе. Борясь с желанием сойти на каждой пристани, он в конце концов прибыл сюда. И вот, неожиданно оказавшись перед Суад, под чистым взглядом ее глаз на чуть осунувшемся лице, он почувствовал, как вскрытая рана его сердца заныла с новой силой, и ему захотелось рыдать.

Но в чем была ее вина? Он почитал Суад как мать, любил Сюрейю как брата – и теперь кипел ненавистью к той скверне, что опошлила чистоту его души.

«Ах, отчего люди так испорчены? – стонал он. – К чему эта грязь рядом со стремлением к добру? Рядом с прекрасной и благородной женщиной разве не должен человек отрешиться от всех своих мерзостей и жить чисто и непорочно? Что это за смрад тления в глубинах нашего существа, что за тина, что за буря?.. Почему скверна должна ранить чистоту, чтобы та уже никогда не смогла исцелиться?»

Но в этих черных, скорбных глазах была такая пленительная красота, такая околдовывающая сила, что он мгновенно терял волю и разум, и даже эта беспомощность доставляла ему мучительную сладость. Тело его ослабело до того, что стало калечить душу. Невозможность сопротивляться казалась ему последней отрадой, последней радостью. Страстное желание достигло такой силы, что лишило его всех способностей; он жаждал приблизиться к Суад, чтобы умереть, вдыхая ее аромат, – и тогда дрожал, как от смертельного яда, бледнея и замирая.

Море манило его с неодолимой силой. Когда Сюрейя ворчал: «Неджиб, ты простудишься!» – он думал: «Ах, если бы простудиться, хоть ради нее!» Он мечтал умереть за Суад, представлял, как в последний его час перед смертью она, узнав об этом, придет с ангельским взором, склонится к изголовью и прошепчет: «Я знаю… это все ради меня… потому-то я и люблю!»

И когда они были вместе, Неджиб старался казаться таким веселым, проявлял столько радости и оживления, чтобы скрыть свои мрачные мысли, что Сюрейя и Суад со смехом восклицали: «Ну, Неджиб Бей!»

Но когда на третий день он внезапно засобирался уезжать, упорно настаивая на своем желании, для супругов, а особенно для Суад, так боявшейся одиночества, это стало жестоким ударом. Пораженные его упорством, они не отпускали его, пока он не дал обещания вернуться.

И вновь у супругов началась жизнь в уединении. Сюрейя и Суад поклялись друг другу, что в следующий раз Неджиба не отпустят. Суад, желая занять его, начала разучивать его любимые мелодии – сицилиану «Ах, Лола Бьянка!» и молитву из «Сельской чести». Она готовила сюрприз – собиралась разучить их тайно и однажды сыграть, и уже заранее радовалась его изумлению. Неджиб часто восхищенно говорил об этой опере, даже напевал некоторые арии. Играя на пианино, она вся растворялась в скорбных гармониях, всей душой отдаваясь их поэзии, и ей чудились подлинные, раздирающие душу стоны Сантуццы, от которых становилось страшно.

Ах, как же убивала ее эта музыка! Как же она понимала теперь Неджиба, считавшего музыку высшим наслаждением на свете! За этими занятиями Суад целую неделю была свободна от тех предательских грез, что отравляли ее душу, и радовалась этому.

Но возвращение няни разрушило все. Засыпав свою хозяйку, которую давно не видела, потоком новостей и пересудов, она, рассказывая о делах на виноградниках, упомянула Хаджер. После долгих разговоров вокруг да около и недомолвок старуха наконец намекнула, что Хаджер придает особый смысл частым визитам Неджиба на ялы к Суад и Сюрейе. Та будто бы справляясь о нем, спросила: «Он все еще там?» – а получив ответ, многозначительно промолвила: «Машаллах, да благословит его Аллах! Конечно, если у женщины муж такой беспечный, как Сюрейя…»

10

Сперва на висках Суад выступил холодный пот, затем жгучий жар охватил ее, и пульсирующая боль пронзила голову. С глубочайшим отвращением размышляла она о том, как подлы и грязны были эти намеки. Даже не вслушиваясь в слова няни, она невольно согласилась с ее режущим ухо советом: «Не нужно подавать повода». Но как не подавать? Что, собственно, они делали не так? Разве она проявляла к Неджибу больше внимания и сердечности, чем следовало? Неужели и этого достаточно для подобных пересудов? Внезапно ее осенило: «А если и он так подумает?» Значит, и Сюрейя мог допустить подобные мысли? Однако тут же успокоила себя – она не считала мужа способным опуститься до такой низости.

До сих пор она всегда защищала Хаджер перед всеми, но теперь чувствовала, что отныне не сможет это делать. В ней Суад обнаружила нечто отвратительное, змеиное. Ни от кого, а уж тем более от Хаджер не ожидала она подобной подлости. Каким же надо быть испорченным, чтобы находить и извлекать яд из мелочей и таких совершенно невинных вещей!

Эти грязные слухи, казалось бы, должны были позабавить ее на несколько часов, после чего отправиться в небытие. Но теперь Суад понимала – брошенная тень сомнения делала ее дальнейшую жизнь с присутствием в ней Неджиба трудной, почти невозможной. Сама мысль, что другие могут поверить этим сплетням, приводила ее в ужас. Отныне она уже не сможет вести себя с Неджибом с прежней естественностью и простотой. После таких слов, в такой прежде чистой жизни… И к людям, способным порождать подобные слухи, а затем бездумно в них верить, внутри у нее кипела бешеная ненависть.

Теперь Суад не смела ни думать о нем, ни произносить его имени, даже боялась, что муж заподозрит ее радость от ожидания, – и тогда, вспоминая, как эти тревоги нарушают ее покой,