Сентябрь - Мехмет Рауф

Суад оправдывала сама себя: разве не естественно проявлять участие к больному? Разве это не чистое, невинное чувство? И все же мысль, что любой, кроме нее, узнав о такой степени ее тревоги, мог бы справедливо заподозрить нечто большее, повергала ее в отчаяние.

– Что же мне делать? Это же катастрофа… Но ведь я невинна! – измученно твердила она про себя. И в этом изнеможении, чувствуя, что падает в какую-то бездонную пропасть, взывала: – О Аллах! Аллах, что же мне делать?

То была странная борьба – то отчаянная слабость, то страшное напряжение воли. Точно камень, сорвавшийся в бурное море, она то безвольно погружалась в пучину отчаяния, то вдруг находила в себе бешеные силы сопротивления – но камень неудержимо падал вниз, разрывая все преграды, с лихорадочной поспешностью погружаясь все глубже – прямо в самое ее сердце.

Спустя неделю пришло известие о том, что состояние больного не изменилось, и оставалось ждать срока, указанного врачами.

– Значит, все не так страшно, как мы думали, – сказал Сюрейя, – дай Аллах, чтобы…

Но Суад, раздраженная его внешним спокойствием, не нашла в этой новости утешения. Мысли о Неджибе, лежащем в том состоянии, что описал Сюрейя, лишали ее покоя. Сначала она думала, что тревога исчезнет вместе с болезнью, но иногда наступали такие мгновения, когда ей казалось, будто Неджиб теперь навсегда вплетен в ее жизнь, словно между ними образовалась неразрывная связь. Иногда эти мгновения растягивались – тогда ее охватывал страх, она дрожала и старалась не думать.

Под конец той недели ей приснилось, будто Неджиб умер, а она в жутком горе рвет на себе волосы и рыдает над его телом. О, это был ужасный сон! Бесконечная черная ночь… Неджиб мертв, лежит перед ней, а она всем существом своим кричит: «Неджиб! Неджиб!» – и этот стон полон такой скорби… Проснувшись, она почувствовала себя разбитой, будто упала с высоты. Она продолжала беззвучно рыдать, но слез не было – лишь стиснутые челюсти и виски, мокрые от горячего пота. Вдруг пот остыл, став ледяным. Не понимая почему, она не могла совладать с рыданиями – тот крик, тот вопль «Неджиб! Неджиб!» все еще звучал внутри нее.

Этот сон совершенно измотал Суад. Она дрожала, понимая, что все серьезнее, чем казалось; нервы были расшатаны болезненной мнительностью – следствием и потрясения от болезни, и той злосчастной фразы Хаджер, которую невозможно забыть. Теперь она боялась ехать туда – страшилась, что вид Неджиба окончательно подкосит ее.

И вот Сюрейя объявил:

– Завтра поедем на виноградники!

Отказаться было невозможно – пришлось бы объяснять причину, а это могло все раскрыть. К тому же, признав это испытанием для своего сердца, Суад, повинуясь душевному порыву, стала торопливо собираться. Уже сейчас сердце ее бешено билось, уже сейчас она боялась.

Это посещение стало мучительным, невыносимым испытанием. С упорной нервирующей дрожью, смертельно бледная, изможденная, она вошла в его комнату. Увидев Неджиба – избавившегося после трех недель коварной болезни от страданий, но сильно похудевшего и истощенного, с желтыми глазами и лицом, застывшим в гримасе вечной муки, – она стиснула дрожащие губы, чтобы не разрыдаться. Пока другие что-то говорили, желали ему здоровья, она молчала, боясь тут же разрыдаться и слушая все слова сквозь шум в ушах…

– Ах, бедный Неджиб, бедный Неджиб! Но ты спасен, вот что главное! – воскликнул Сюрейя.

Неджиб слабым, изменившимся от болезни голосом ответил:

– Да, спасен… Но… – Он безнадежно махнул рукой, желая показать, что все кончено, а в душе желал: «Ах, если бы уж совсем покончить!»

После долгого сопротивления болезни теперь, в присутствии Суад, его вновь охватила слабость, желание растаять и немедленно умереть. Он так страстно желал ее видеть, так искал, так ждал, так был поглощен мыслями о ней, что думал – ее появление принесет ему счастье. Но вот Суад здесь, а он вновь ощущал свою неизлечимую боль, свою увечность и несчастье, и это повергало его в отчаяние.

Суад, его светлый ангел в часы лихорадки, утешительный свет во тьме, Суад, которую он во время болезни видел лишь смутным силуэтом, различая только ее волосы и глаза, – теперь была здесь, рядом. Неджиб ждал ее, ждал бесконечно, боясь умереть без последней встречи. Как же он мечтал в последний раз увидеть ее, сказать: «Ах, как ты прекрасна, как возвышенна, ты дала мне вкус к жизни, ты – ангел!» – и умереть. Последние дни, когда миновал срок, назначенный врачами, он ждал, страдал, не смел спросить снова, и вот, услышав: «Сюрейя приехал!», не смел надеяться, что и она приехала вместе с ним. И когда Неджиб увидел ее, радость его была столь велика, что превратилась в боль. Ему страстно хотелось тут же произнести те самые слова…

Вокруг все говорили, но о чем? Неджиб и Суад ничего не могли сказать друг другу. В комнате то и дело кто-то появлялся: Хаджер входила и выходила, бросая двусмысленные фразы в адрес Суад, ханым-эфенди рассказывала о болезни Неджиба, сам же Неджиб объяснял, как почувствовал первые симптомы болезни. Суад, опершись на его изголовье, слушала рассеянно.

Наконец Неджиб, обращаясь к хозяйке, произнес:

– Спасибо вам, вы, как родная мать… – И добавил что-то о Хаджер, назвав ее сестрой.

Ханым-эфенди покачала головой:

– Что вы, что вы! – затем улыбнулась: – Благодарите лучше ту дамскую перчатку, что была у вас под подушкой!..

Суад сжалась от непонятного ей самой мучительного чувства. Она увидела, как Неджиб побледнел и окаменел. Он не мог вымолвить ни слова, словно задыхался, лишь беспомощно сделал отрицательный жест рукой. Ханым-эфенди тем временем рассказывала, как обнаружили перчатку, а Хаджер с детской бесцеремонностью вытянула руку и, вытащив ту самую перчатку, воскликнула:

– Вот она!

Это потрясение было для Суад столь внезапным и сильным, что в затуманившейся голове застучало так, что казалось, сейчас она лишится чувств. Даже сидя, Суад едва держалась и дрожала, думая: «О Аллах, а если бы Сюрейя был здесь!» Вокруг продолжались разговоры, Хаджер смеялась, и сама она, кажется, даже что-то отвечала, но ощущала себя в этот момент совершенно безучастной, будто и сама жизнь, и слова, которые она произносила, принадлежали не ей. Все происходило будто за пеленой предобморочного состояния.

«Значит… так значит… – стучало у нее в висках. – О Всевышний! Так это он взял перчатку!»

Мысли путались, страх и какое-то странное счастье боролись в ней с такой неистовой силой, что она боялась не выдержать. Эти чувства переплелись воедино, и она уже не могла отличить одно от