Сентябрь - Мехмет Рауф

так уже опоздал – люди теперь вправе были назвать его предателем. Но, ах, как ничтожны были все эти соображения перед его счастьем! Да и чего еще от него хотели? Разве недостаточно того, что он сдерживал порывы своего сердца, обуздывал душу, которую природа и творение – силы, несомненно, в тысячу раз выше всех этих правил – связали по рукам и ногам? Какое право имели они разрушать его жизнь, губить великую любовь? Он скрывал свои страсти и желания, бушующие в ночных глубинах его души как яростный ураган. Чего же еще они хотели?

Все эти мятежные мысли мгновенно стихали, когда наступало время сомнений в том, разделяет ли Суад его чувства. Тогда он видел все с беспощадной ясностью. Он удивлялся, как мог быть счастлив все это время. Он любил жену своего друга – жену того золотого сердца, что раскрылось перед ним по-братски! И она все поняла, ибо ни одна женщина не может не почувствовать подобного обожания, как бы тщательно его ни скрывали. Ни одна женская душа не останется равнодушной к огню желания, горящему в глубине глаз, дрожащему на губах.

Значит, она знала. Но принимала ли? Соглашалась ли с этим? Понять это было невозможно. Если и не холодным, то лишь учтивым можно было назвать ее отношение, которое поддерживало его жизнь. И сам он, жалкий человек, принимал это за счастье, даже порой – за любовь, неужели? А завтра… да, завтра придется отказаться и от этого. Оставить даже это – эти чистые глаза, благодатный воздух этой жизни, чтобы влачить одинокое, безрадостное существование. И это он называл счастьем?

Вдруг вся его жизнь предстала перед ним бесконечной пустыней. Его охватила смертельная усталость от бытия. «Не настал ли час?» – подумал он, ибо всегда считал, что непременно покончит с собой.

Столько огня в душе, столько красоты, пленяющей его, столько страсти и тоски – и при этом жить, как все, благополучно и спокойно, чтобы однажды просто умереть, – казалось ему немыслимым.

«Ах, почему я не умер тогда от тифа?» – эти мысли терзали его.

Но вдруг в памяти прозвучал голос Суад, напомнивший ему о двадцати днях счастья – таком, о каком, он думал, не смеет мечтать ни один человек. И он счел себя неблагодарным за эти воспоминания.

«Раз уж смерть неизбежна, умереть будет не трудно», – прошептал он. Умереть ради ее чистоты, чести, благородства – с благоговением и преклонением – казалось ему величием, особым уделом, недоступным другим.

Вдруг Сюрейя воскликнул:

– Смотрите, опять дождь!

По небу, еще недавно ясному и безмятежному, стремительно неслось облако, отдаленно напоминавшее дым. Капли, словно спелые плоды, лениво шлепались на землю, вздымая легкую пыль на размякшей дороге. Внезапно налетевший ветер принес свежий запах земли, омытой дождем.

– Бежим, бежим! – закричали они.

Пока дождь лил как из ведра, влажная дорога дышала ароматом земли, даря ощущение освобождения.

12

После полудня Суад играла на пианино новые мелодии, ноты для которых Неджиб привез утром из Стамбула – «Ирис» Масканьи и «Тоска» Пуччини. Вот уже два часа она билась над сложными пассажами, в то время как Сюрейя, под впечатлением от их ночных рыбалок на луфаря, перебирал блесны. Неджиб же погрузился в недавно вышедший роман Эдуара Рода «Посреди дороги», но уже пятнадцать минут не переворачивал страницы, полностью забывшись.

Сюрейя, как часто бывало с ним, внезапно нарушил тишину вопросом:

– Суад, а где твоя няня?

Суад наклонилась вперед, будто всматриваясь в ноты, и ответила, не поднимая головы:

– Не знаю. Должно быть, внизу. Когда я играю, она же никогда здесь не остается.

– Кажется, и мне так надо, – пробормотал он с усмешкой. – С таким развитием событий…

Это был дуэт Тоски и Каварадосси из третьего акта «Тоски». Первые такты звучали неровно – то сбивался ритм, то путались ноты, но после многократных повторений мелодия наконец обретала гармонию и лилась так, как было задумано.

Небольшие музыкальные фразы, повторяясь, уже запечатлелись в сознании Неджиба, и когда Суад начала играть все произведение как надо, с самого начала, он невольно воскликнул:

– Ох!

Суад повернула голову, искоса взглянув на него:

– Прекрасно, не правда ли?

Сюрейя, все еще занятый блеснами, поднял глаза:

– Удивительно! Как это может нравиться, право, не понимаю. Ради Аллаха, что в этом такого прекрасного?

Не дождавшись ответа, он продолжал, не отрываясь от своего занятия:

– Хотите знать, на что это похоже для меня?

– Позволь мне угадать. – Неджиб, смеясь, перебил его. – Это обычное дело у тех, кто не любит музыку. Ты хочешь сказать, что мы, не понимая ее, делаем вид, будто она нам нравится? То ли из снисхождения, то ли чтобы казаться знатоками – что-то в этом роде, да? В общем, мы неискренни.

– Ого, ты сразу перешел к крайностям! Я лишь хотел сказать, что вы любите эту музыку не потому, что она прекрасна, а потому, что так положено, потому что музыка эта знаменита…

Неджиб снова рассмеялся:

– Все равно выходит, как я сказал. Ах, Сюрейя, если бы ты хоть раз почувствовал!

Суад, привыкшая к равнодушию мужа к музыке, не обращала на этот разговор внимания, полностью отдавшись исполнению, стараясь передать всю яркость и душу произведения. Неджиб слушал, завороженный.

Наконец он встал, наклонился и взглянул на ноты. Пьеса начиналась словами «O dolci mani…» – «О, сладостные руки…».

– Ах, эти нежные руки! – прошептал он. – Боже, как прекрасно! Как же прекрасно!

Сюрейя, качая головой, улыбнулся:

– Ну уж это ты явно произнес только потому, что это я сказал!

Неджиб, слегка раздраженный, вынужден был пояснить:

– Это, как если бы человек, никогда не слышавший, к примеру, сузинака[25], чьи познания в музыке не простираются дальше ушшака[26] вроде «Яндым атешлере эйвах» или «Хер не мюмкюнсе сана эттим федаи»[27], стал бы утверждать, что не любит серьезные произведения…

Он привел несколько примеров, пытаясь объяснить:

– Видишь ли, если человек не слушает, если его ухо и душа не привыкли к этим мелодиям…

– Но я ведь их слушаю! – резко ответил Сюрейя.

Неджиб на мгновение замялся, потом улыбнулся – той снисходительной улыбкой, какая бывает у людей, уверенных в своей правоте. Сказать Сюрейе: «Твоя душа не слышит», – было бы слишком жестоко. Вместо этого Неджиб привел сравнение:

– Конечно, здесь многое зависит от вкуса и характера. Это как твоя страсть к рыбалке… У каждого есть свои душевные склонности и способности.

Пока они спорили, Суад испытывала мучительное чувство. Она понимала правоту Неджиба, но сердцем сочувствовала мужу – ей было