Сентябрь - Мехмет Рауф

И тут Неджиб почувствовал, как ее глаза на мгновение встретились с его взглядом, словно ожидая ответа. Ах, этот чистый свет в ее глазах!..

Неджиб выскочил на улицу с ликующим восторгом, готовый покорить весь мир в порыве своего счастья. Выйдя за ворота, он пошатнулся.

«Ах, она любит меня, любит!» – повторял он, идя по лужам.

13

Дождь был тонкий, холодный, упрямый – такой, какой бывает лишь зимой: бесцветный, безрадостный. Он хлестал, гонимый порывистыми ветрами, то с одной, то с другой стороны. Неджиб шел, не замечая ни мира, ни того, что тонкие ботинки его размокают и вязнут в грязи, ни того, что вода, скопившаяся в колеях, добралась до его ног, ни того, что рубашка и феска давно промокли. Он не видел ничего, кроме нее, не слышал ничего, кроме ее голоса.

Когда Суад подняла голову, чтобы сказать те самые слова, в ее взгляде дрожала такая растерянная, такая безвинная жалость, такая мольба светилась в ее глазах, что, куда бы он ни посмотрел – даже если бы вовсе не смотрел никуда, – ему казалось, он все равно видит их: эту нежность, эту робкую печаль, это прощение. И слова ее, падая в его душу, обретали величие, превосходящее обычный смысл.

Сердце Неджиба затихало от такой глубокой радости, что он забыл обо всем, даже о том, что, быть может, больше никогда ее не увидит.

«Ах, только бы не ненавидела! Только бы любила!..» – думал он, и этого было достаточно для счастья. Этого хватало, чтобы утолить все томления души.

«Любит, любит!» – твердил он про себя, прерывая любые иные мысли, и шел, не разбирая дороги.

Вот и пристань.

– Время еще есть! – крикнули ему.

Но Неджиб не мог стоять на месте – нужно было двигаться, и он предпочел пройти пешком аж до самого Сарыера. Снова под дождь. Прохожие оглядывались с недоумением на этого промокшего молодого мужчину с помятой кисточкой фески, вымазанного в грязи.

Когда он подошел к пристани, пароход только что причалил.

– В Стамбул? – спросил билетер, получив от него меджидие[31].

– Да, – ответил Неджиб.

Но сам он не знал, куда плывет. Он знал лишь одно, видел лишь одно: Суад не ненавидит его. Суад любит его. Да, любит! Теперь он был в этом уверен. Перед ним все еще были ее глаза.

Под дождем он бродил по палубе, когда пароход миновал Бююкдере, приближаясь к Тарабье. Увидев пристань, он вспомнил: вчера… Вон там, под низкими дождевыми тучами, виднелся Пазарбаши, и мысль о том, что та, что подарила ему это счастье, сейчас там, дышит, живет, – наполняла его легкостью и блаженством. Ах, как прекрасен мир, о Аллах! Как прекрасна и добра жизнь!.. Дождь? Да какое теперь значение имел дождь? Когда человек счастлив, когда любит и любим – все остальное пусто.

Есть только любовь. Только Суад.

И вечно сидеть там, напротив, глядеть в ту сторону – словно бы видеть ее, думать о ней – доставляло такую безмерную отраду сердцу, что он, зачарованный внезапно пришедшей мыслью, сошел с парохода в Тарабье. Хотя ему и не приходило в голову нанимать экипаж, но когда один из стоявших у пристани фаэтонов сам подкатил к нему, он быстро вскочил и бросил кучеру:

– В отель!

Пока он здесь – он будет жить рядом с Суад, под тем же небом, что и она. Быть может, глядя в эту сторону, и она взглянет как-нибудь на отель – и их взоры встретятся…

Отель был полон гостей, спасавшихся от этого сентябрьского дождя. Когда он поднялся в отведенный ему номер и по деликатному намеку слуги осмотрел свою промокшую одежду, то понял, что нуждается в перемене платья. Белый костюм остался в Йенимахалле, остальное – дома. Пришлось распорядиться насчет доставки вещей в отель, но сделал он это так, словно речь шла не о его собственных вещах, а о чем-то постороннем.

Спустившись в общий зал, Неджиб увидел человек пятнадцать гостей, мужчин и женщин. Одни углубились в газеты, другие играли в карты или беседовали за столиками. В книге записей значилось около тридцати имен, да и по оживленным голосам за дверями номеров было ясно – отель не пустовал. Но он остался в углу, один, полностью погруженный в свои мысли.

Когда вечером все постояльцы собрались в стеклянном зале к ужину, он снова сидел отдельно – за маленьким столиком у стены. В иное время он, конечно, воспользовался бы сотней случайностей, какие всегда возникают на пароходах и в отелях, чтобы завязать знакомство с женщинами. Но теперь он предпочел остаться наедине с Суад. Он не мог оторваться от нее. Он был с нею – всегда.

Наблюдая издали за этой нарядной толпой – особенно за несколькими действительно изящными дамами, вокруг которых, словно мотыльки, кружили молодые и даже весьма элегантные кавалеры, – он подумал с высокомерной усмешкой:

«И это – жизнь?»

Нет. Никто не любил так, как он. Никого не любили так, как его. Его чувство по сравнению с этими салонными играми казалось чем-то столь возвышенным, столь грандиозным, столь устрашающим в своей силе, что это и была истинная страсть. А они… Они, без всякой внутренней потребности, просто по привычке, подражая другим, разыгрывали свои любовные комедии. Вот эта американка, например, роскошно одетая… Сейчас она говорит с одним, через минуту – с другим, с одинаковой улыбкой, и сама не знает, к кому из них питает больше склонности. Да и они – тоже.

Ах, когда он сравнивал ее с Суад, его охватывало такое безграничное блаженство! Мысль, что его любят с той же преступной страстью, что и он, что его чувство – столь же опасно, столь же неодолимо и величественно, повергала его в сладостный трепет. Он понимал: не встреть он ее – и прожил бы жизнь, так и не узнав, что такое счастье.

Хотя и до нее его любили – и даже женщины, которых он считал прекрасными. Но ни одна не внушала ему такой гордости, ни с одной он не был так счастлив. Те прежние радости казались теперь такими жалкими, такими ничтожными перед всеобъемлющей ширью нынешнего чувства!

«Без нее я был бы как все… Не знал бы, что такое любовь и счастье!»

Неджиб оглядел зал и с недоумением подумал:

«О Аллах, как они живут? Как могут жить – не любя и не будучи любимыми?»

Да, как он жил до сих пор? Его жизнь была словно пустыня!

И после