Сентябрь - Мехмет Рауф

Потом насмешливо объяснил:

– Если только мы не отрываем вас от какого-нибудь блаженства, то мы приехали, чтобы забрать вас и прокатиться.

Спускаясь вниз, Сюрейя рассказывал Неджибу, пытавшемуся отвечать глухим голосом: о том, что он здесь, Суад узнала от слуги из отеля, явившегося за его чемоданом; они ждали, что он заедет сам сегодня или завтра, но видя, что он так и не является…

Волнения последних дней в ее тонкой душевной организации лишили Суад воли, но тогда она лишь отдавалась течению событий; тогда ей казалось, будто она избавилась от горьких дум, томивших ее целый год, будто в жизни ее настали наконец светлые мгновения, – и она уверовала, что обрела счастье, купленное горькими жертвами.

Чем больше она любила Неджиба, чем больше вынуждена была признаваться в этой любви, тем яснее видела, что прежде, в тихом благополучии – или, вернее, в простом довольстве – своей жизни, она не ведала столь бурных страстей; и, видя это, она лишь теряла волю, не в силах противиться, и погружалась в жизнь, находя удовольствие в поддержании чувства, в котором не смела бы признаться даже себе.

Но теперь совершаемое ею было совсем иным; до сих пор Суад оставалась игрушкой, сегодня же сама привносила в это движение что-то, словно передавала ему энергию. Вчера, думая лишь о том, чтобы своим поступком – который должен был означать некое признание и согласие – осчастливить его, увидеть его и возрадоваться, отдаваясь наслаждению продлить это состояние, находя нестерпимое волнение в том, чтобы трепетать на краю опасности, отдавшись ей всецело, – теперь, с первого же шага, она не могла не чувствовать себя подавленной всей гнусностью своего поступка.

Суад видела, что даже отдаться этому счастью для нее невозможно, даже этому жалкому, безысходному, невинному счастью… Теперь, раз начав видеть гнусность своего поступка, она с ненавистью и отвращением к себе, с почти стыдливым смущением сознавала, с какой радостью, с каким желанием и удовольствием совершила это – и не только чтобы осчастливить его, но и из-за чувства, как бы слабо оно ни было, – то, что для порядочных женщин столь запретно.

И ее увлекало желание схватить мужа за руку и увести прочь от этой мерзости, которая все продолжалась, умереть, но вызволить из этого постыдного положения, в которое она сама их ввергла, этих мужчин, к которым еще так недавно питала такое уважение и в чьем уважении находила счастье.

Выше всего, выше чувств и впечатлений, выше рассуждающих и осуждающих способностей, был в ней голос, к которому она не могла оставаться равнодушной, даже некоторый инстинкт, находивший все это гнусным и отвратительным, – и он-то и показывал ей тяжесть и мерзость этого положения.

Но что же было делать? Жизнь, лишенная этих волнений, к которым она так привыкла за это время, казалась Суад невыносимой пустыней. Ах, если бы все могло продолжаться так, без этих удушающих, мучительных падений, лишь в этом невинном волнении…

Но она видела, что это невозможно и не может быть возможным, да и время то уже миновало, стало невозвратным прошлым, исчезнувшим желанием, события оттолкнули его и вырвались вперед. Что же было делать теперь, о Аллах? Никогда еще жизнь не казалась ей столь коварной, неуловимой и непокорной. Прежде она жила, словно плыла по течению. Затем, когда пришлось приспосабливать ее, эту жизнь, к себе, Суад начала постигать и узнавать ее и, решив, что узнала, вновь находила неведомое и, наконец, с возросшим ужасом увидела, что жизнь – непостижимая загадка, мучительная загадка, сплошь состоящая из безысходностей.

Теперь Суад чувствовала к этой жизни лишь ненависть и гнев. И эта ненависть, подпитываемая бездействием, делала Суад жестокой и озлобленной. Как же она заблуждалась! Она понимала теперь, сколь глупо было не только считать свою жизнь прекрасной и счастливой, но и верить, что так будет продолжаться всегда, что нет никаких причин для изменений. Теперь она понимала, что однажды, лишь потому, что сердце устало, а душа пресытилась, все меняется, и человек вынужден признать, что живет среди чужих людей не своей, чужой жизнью.

Суад никогда об этом не думала, не допускала такой возможности. Она полагала, что душа всегда будет пребывать в одном состоянии, а сердце будет биться так же до самого смертного часа, – и вот теперь увидела, что и она уже в том возрасте, когда все видится и понимается в истинном свете. Суад считала, что беспричинная тоска, которой она не могла найти объяснения, возникала оттого, что привычная жизнь более не питала ее душу, и что теперь, когда душа обрела наконец драгоценную пищу, она вынуждена отвергнуть и отринуть это новое счастье, опутанная узами той жизни, что была устроена и принята ею бездумно, – и эта мысль причиняла ей боль.

Ах, если бы можно было начать жизнь заново…

– До чего же ты рассеянна, Суад? Оглянись вокруг!..

При этих словах мужа Суад вздрогнула, словно очнувшись.

– Столько желаний, столько просьб – и теперь молчание и нахмуренный вид, – продолжал Сюрейя.

Воздух, еще недавно столь горячий и яркий, теперь, словно подернутый незримой дымкой, превратился в тихую тень. Жара сменилась легкой прохладой, едва ощутимым теплым ветерком. Свет струился лишь отблесками, и синие глаза моря, меркнувшие по мере приближения к бухте Бейкоз, казалось, туманились от резкого весеннего аромата, струившегося из морской груди.

Луг они застали в полном запустении. Под полусонным небом тени деревьев казались бледными и убогими. Лишь благодаря недавним дождям и вчерашнему солнцу сохранилась еще сочная, яркая зелень. Пока они говорили о красоте луга, Суад, глядя на дороги, усыпанные желтыми листьями, размокшими от дождей и превратившимися в грязь, глядя на эти сгнившие листья, ответила:

– Да так!

Неджиб, не глядя по сторонам, сказал:

– Воздух будто становится все бледнее.

И тростью он указал на медленно наползающие с другой стороны груды туч.

– Ну и что? – возразил Сюрейя. – Вспомни ту недавнюю погоду… Что это был за дождь, что за ветер? Но вчера и позавчера было так ясно, прямо как летним днем…

– Это и называют осенью! – промолвил Неджиб. – После стольких красот и тепла чего же ждать от сентября? Ведь известно, сентябрь – месяц грусти и печали.

При этих словах Суад подумала, что пора ее жизни, пора ее бытия, ее женственности – это тоже своего рода сентябрь. Сентябрь! Месяц, за каждый прекрасный день которого нужно быть благодарным. Сентябрь – месяц сожаления и тоски, ибо в него врываются первые горькие порывы зимы, и человек, понимая, что прекрасные дни и лето