Сентябрь - Мехмет Рауф

предаться сомнению; но вслед за тем улыбка, дарующая счастье, словно бывшая самим воссоединением, улыбка, светящаяся отрадой, – пусть малая, быть может, бессмысленная, а то и вовсе мнимая, – уничтожала все сомнения, и тогда оставалась только она одна.

Ах, какими смыслами, какими тонкостями, какими красками порою играли эти взоры! Какая поэзия, какие прелести, невыразимые и неописуемые, какие красоты, возносящие вдруг в небеса блаженства, были в них! Порою взгляды эти были глубоки, черны, величаво безмолвны. Затем, трепеща жгучей страстью, глаза умоляли, взирали растерянно; порою властвовали, повелевали; потом смягчались, соглашались, ласкали, сулили, словно говоря: «Ладно!» Порой же они просто признавались: «Люблю, во мне столько счастья!» Случалось, эти глаза кокетливо взирали с подозрительным доверием, бывали томны и упоены, исполнены благодарности.

Ах, какие восторги дарили Неджибу эти взоры! Хрупкое, утонченное счастье, подобное жажде нераспустившегося бутона, что еще не верит, что раскроется и будет счастлив, что проживет долго… И Суад, уделявшая своей женственности, своим нарядам больше заботы, чем прежде, – чем больше он замечал, что она стремится быть прекраснее, изящнее потому, что он ей интересен, тем сильнее ему хотелось закричать от восторга: «Все это она делает для меня! Ах, она любит, о Аллах, как же она любит!»

Неджиб был покорен, очарован, потерял себя, отдавшись во власть всех средств и всеоружия женственности.

Он часто наведывался в Йенимахалле, подолгу засиживался за обедом, иногда они выходили на прогулку, затем он возвращался один. Однажды, отобедав в отеле, он сел на пароход и отправился туда. Неджиб застал Суад одну. Сюрейя уехал в Стамбул на одиннадцатичасовом пароходе. Тогда Неджиб замешкался, смущенный возможностью остаться с ней наедине и в то же время не желая уезжать. Однако Суад, с той сдержанностью, что следует за внезапным волнением, промолвила:

– Но он должен скоро вернуться, он рассчитывал успеть на пароход, который отправляется в три.

Неджиб, видя, что она не хочет его отъезда, обрадовался и остался. Оба они трепетали, держались так, словно были друг другу чужими и сейчас виделись впервые, боялись друг друга, а затем и посторонних. Суад то и дело подзывала к себе няню Бехидже, словно желая сообщить нечто важное, суетилась, если та собиралась уйти, боялась остаться наедине с Неджибом. Оба они молчали, дрожали, не находили слов и даже не могли друг на друга смотреть. Но постепенно оба освоились, освободились от бремени всех взглядов и смыслов последних десяти дней и начали говорить о простых вещах. Они держались так, словно между ними ничего не произошло, так, словно обманывали друг друга.

Стояла такая октябрьская погода, в которую и не решишься выйти на улицу. Дул резкий ветер, солнце, вырываясь из разбросанных повсюду клубов облаков, не могло согревать постоянно. И вот они оставались здесь, напротив моря, в этой комнате, где Неджиб так долго желал видеть Суад, – с уверенностью, что любим ее сердцем, с огнем любви в собственном сердце, – находя великое наслаждение в смущении и молчании, опьяненные волнением разыгрываемой ими комедии, желая скрыть ее даже от самих себя, страшась заговорить, взглянуть, но чувствуя, что их священное счастье, сокрытое ото всех, именно так и должно существовать. Какое-то время Неджиб предавался иллюзии, что Суад полностью принадлежит только ему.

Когда настало время чая и внесли чайный столик, приготовленный Суад с особым старанием, это чувство окончательно утвердилось. В движениях Суад было столько желания отдать ему всю свою душу, в ее жестах было столько искреннего желания простить его, что это опьяняло Неджиба даже больше, чем смыслы их взглядов.

Так прошло несколько часов – с короткими, невинными словами, с краткими речами, звучавшими многозначительно, даже будучи произнесенными ради невинности. Они трепетали, стараясь не выдать дрожи в голосе, опасаясь своей неосторожностью разрушить всю эту поэзию, – и эти часы превзошли все самые счастливые дни, прожитые ими до сих пор.

Но возвращение Сюрейи жестоко и болезненно вырвало их из этого прекрасного сна. Тогда на Неджиба обрушилась тоска, которой он не мог противиться, и печаль от цельности этого счастья разбила его. Пока он стоял подавленный, понимая, как он обманут, став игрушкой невозможного счастья, он видел, что Суад смотрела на него ободряющими, полными надежды взорами, словно заметив его состояние. Но боль и печаль в сердце Неджиба были так глубоки, и он так пал духом, что даже стремления к желанному счастью уже не помогало, – и он не мог, как обычно, найти утешения в очаровании этих взглядов, не мог успокоиться.

И теперь, снова уходя и оставляя супругов одних, в их счастье, видя, что так будет всегда, во веки веков, что он не сможет обладать ею даже в мечтах своих и на несколько часов, – Неджиб с ужасом думал, какой нестерпимой, какой бессонной и мучительной будет эта ночь.

Он поднялся, чтобы уйти, и с отчаянием, но твердо отклонил предложение Сюрейи, который сказал: «Останься, поужинаем!» В этот момент Суад так посмотрела на него! Это был взгляд, полный печали, словно она ощутила всю боль его души и ни за что не соглашалась отпустить его столь опечаленным, – взгляд, исполненный сострадания, мольбы и любви…

Неджиб, видя, что обладает столь понимающей женщиной лишь призрачно, стал еще печальнее. Он даже обиделся на Суад, быть может, лишь на нее одну и обиделся, и возжелал в гневе уйти, ибо не мог выкрикнуть: «Нет, я уйду, а вы оставайтесь и будьте счастливы!.. Ах, отпустите меня, ибо я погибаю, вы убиваете меня своим обществом!»

Тогда в этом взгляде Суад, в значениях которого доселе Неджиб заблуждался, на сей раз он увидел ясный смысл: она брала бразды в свои руки, говоря: «Нет, ты останешься, потому что я так хочу!» Тем самым, Суад взглядом этим, не допускавшим отрицания, показывала, что их связь признана и на ее продолжение дано согласие.

И в ответ на эту привязанность горечь в глазах Неджиба растаяла, а взгляд Суад говорил: «Да, останься; ведь во мне есть источник утешения и надежды, источник глубокий и неиссякаемый!»

Суад в этот вечер была беспримерной утешительницей и целительницей, феей очарования и блаженства. Она говорила, смотрела на Неджиба так, словно хотела развеять его тоску, видеть его счастливым и улыбающимся. И Неджиб чувствовал, как вместо недавней тьмы нутро его теперь переполняется счастьем. Слова и манеры Суад были, наверное, все те же, что и всегда; но теперь ему чудился в них особый оттенок, и самые бессмысленные вещи обретали глубокий смысл.

Более же всего повергало Неджиба в исступление сознание, что он влияет на ее жизнь и поведение. Он тонул