Сентябрь - Мехмет Рауф

Ему захотелось схватить ее руки и покрыть поцелуями, выговорить: «Ради тебя я пришел умереть, если потребуется, Суад. Я понял, что не могу жить без тебя, и я пришел, чтобы быть твоим, что бы ни случилось, свет мой!» Но, не в силах вымолвить этого, он продолжал чувствовать и, вспомнив свои дурные мысли об этом прекрасном создании, так его любящем, теперь изумлялся, раскаивался и стыдился, видя, что даже смертью не сможет выплатить долг благодарности ей.

Суад с упреком спросила:

– Из Стамбула?

Он, покачав головой, ответил:

– Я не поехал! – Но взгляд его словно говорил: «Я не смог уехать!»

Неджиб почувствовал неодолимое желание начать: «Ах, если бы ты знала…» – но лишь страстно взглянул на нее. Потом он спросил о Сюрейе. Тот в последний раз сегодня вышел в море на лодке, завтра уж лодку придется отдать насовсем. Няня, говоря об этом, поглядывала в окно со словами: «Да он храбрец!»

Под грозовым небом, обремененным тучами, море было свинцовым, пенистым, гневным. Сюрейя ушел в половину второго, но они сказали, что он скоро вернется. Тогда Неджиб сел; все вместе они стали ждать.

Беседуя, он с изумлением замечал, с каким теплым вниманием и интересом Суад смотрела на него, словно впервые видела. Это было изумление, столь трогательное и благодарное, что готово было излиться слезами, – оно и радовало, и причиняло боль. Глаза ее смотрели печально и вопрошающе, ее постоянный, влажный от упрека взгляд казался покрытым облаком мучительной тревоги и любопытства. Пока Суад смотрела на него, а в ее взгляде словно слились воедино тысячи вопросов: «Как ты? Что делал? Почему сердился? Почему не приходил? Что с тобой?» – он всем своим бессилием отдавался счастью обладания такой прекрасной женщиной, возможности волновать ее. В то же время, чувствуя к ней жалость, он изнывал от желания заплакать. Перед ее взором, истерзанным мукой и тоской, он чувствовал, как душа его стеснена радостью и слезами, видел, как изнутри рвутся наружу желания возвеличить ее, и, так глядя на нее, вновь признавал, что нет у него силы сделать что-либо иное, кроме как быть пленником этой женщины – без условий, безвозвратно, сверхчеловеческой связью.

Неджиб рассказал, как прошел сегодня один по тем местам, где гулял с ней вчера. Суад слушала печально, с тоской. Казалось, она считала счастье просто гулять с ним там столь ценным, что за это счастье можно отдать жизнь. Но, когда Неджиб сообщил, что сезон закончился и последние постояльцы отеля уже перебрались в Стамбул и что теперь и он тоже съедет, ее радость поблекла, потемнела, словно грустная, унылая туча. Видя, как в ее глазах трепещет бледная мольба, Неджиб, чувствуя крайне печальную жалость к ее слабости, женской беспомощности, особенно к ее готовности бежать, словно отдавая жизнь, чтобы уничтожить его печали, – сейчас, не вынося причиненной им самим боли, он тотчас же успокоил и убедил ее взглядом: хоть отель и закрывается, главные летние гости деревни еще не все уехали, и пока погода стоит хорошая, еще можно воспользоваться этим. Неджиб сообщил, что переедет в другой отель, и обрадовался, увидев Суад довольной и успокоенной.

Он находил ее особенно пламенной по отношению к себе со вчерашнего дня. В ней было что-то такое, словно она вся безраздельно принадлежала ему, одним своим видом она отдавала всю свою жизнь, – и Неджибу чудилось, будто он видит во всем этом всю ничтожность и слабость ее души, обстоятельства и страдания, приведшие ее в такое состояние.

Неджиб не мог избавиться от опьяняющей горечи в упоении обладания ею с такою силою и страстью. Ему было жаль Суад, теперь ему было больно видеть на месте ее прежней степенности и серьезности подобную слабость, тревогу и растерянность.

Теперь она, казалось, заполонила всю его душу; видя ее столь простосердечной и возвышенно привязанной к нему, Неджиб в иные мгновения, совершенно отрешаясь от себя, словно бы сам становился Суад, понимал ее и хранил ей верность. Неджиб видел, как она хрупка, словно бледный цветок, готовый увянуть, нечто, склонное к смерти, – и жалел ее за это. Он скорбел, что жизнь и счастье этой женщины зависят от такого слабого, ничтожного человека, как он.

То, что она столь страстно привязана к человеку эгоистичному, нерешительному, больному, который не приносил ей ничего, кроме вреда, жгло ему сердце, и он желал бы быть человеком, способным осчастливить ее. Ах, как он хотел осчастливить ее! Но что же он мог сделать, кроме как сделать ее несчастной, заставить плакать, причинить ей боль? Да разве даже теперь он не причиняет ей боли? Разве еще вчера он не причинял ей страданий с наслаждением? Разве он не бессердечно мучил ее, наслаждаясь тем, что вымещал на ней обиды за вещи, к ней не относящиеся, наказывал ее за собственное огорчение?

Чего же он еще хотел от нее? Что еще могла сделать такая женщина, после того как отдала ему свою душу? Что могла она сделать, кроме как принести в жертву те самые добродетели, что составляли ее величие? И даже принеся и их в жертву своей любви, разве не он первый стал бы презирать ее? Тогда он почти физически ощущал, как после первого же поцелуя они низвергнутся в водоворот раскаяния, как, оказавшись в низости и позоре, они не смогут смотреть друг другу в глаза, как останутся с окаменелым трупом своей любви, как потеряют, даже возненавидят друг друга, – и уже сейчас прогибался под тяжестью всей этой муки и раскаяния, уже сейчас низвергал Суад в своих глазах.

Да, тогда, когда именно ей следовало бы понять и простить, именно он стал бы обвинять, именно он стал бы презирать ее. И Суад, без сомнения, погибла бы от этого… Да разве уже сейчас он не обвинял ее? Тогда как со вчерашнего дня она, быть может, металась в огненных муках и печалях, вынашивая такие жертвы, Неджиб с душевным спокойствием и вероломством какие только планы не строил, к чему только не готовился? Вместо того чтобы осчастливить ее, он собирался ввергнуть ее в пропасть, более ужасную, жуткую, чем просто несчастье.

После того как он отнял у нее покой и безмятежность, – даже если бы она принесла в жертву свою жизнь и честь, он все равно не насытился бы, и, хотя сам верил, что сохранил свое величие, он не видел бы, да и не мог видеть женщину в прежнем ее величии, – вот в чем