Сентябрь - Мехмет Рауф

лихорадочным огнем, заставить его биться в судорогах, – он готов был вдохнуть ее аромат, упасть к ее ногам, приникнуть к земле и умереть. Глядя в ее глаза, он терял себя от опьяняющего очарования, от одного ее благоухания, от колдовства, заставлявшего забыть все.

Теперь он видел ясно и окончательно: нет иного выхода, кроме бегства. Но бегства бесповоротного, всеразрушающего, бегства навсегда. Он понимал, что не сможет жить без Суад, он прибегал к мыслям о том, чтобы устроить эту жизнь без Суад так, чтобы ее можно было выносить, чтобы ее продолжать.

Неджиб шел, словно обезумев от бесплодных, тщетных метаний в этой невозможности, как вдруг остановился. Он, давно увлеченный потоком своих чувств, забыл о своем положении, о Сюрейе, о своем долге перед ним. Впервые, приняв твердое решение совершить нечто серьезное, он, подобно людям, мыслящим лишь о возможном и о последствиях, стал размышлять о том, что произойдет, взвешивая все вероятности, – и это было подобно тому, как если бы он с размаху ударился головой о камень и ошеломленно замер. Желания его на миг забылись, он остолбенел от ужаса и серьезности своего положения, испугавшись не только будущего, но и настоящего. Ибо он уже совершил кое-что, он сделал несколько шагов на пути предательства.

Тогда Неджиб по-настоящему стал бояться – себя самого, окружающих, Сюрейи. Особенно Сюрейи…

Но раз уж тот ничего не знал и не узнает, – да, после недолгого колебания он подумал, что Сюрейя, как не знал ничего доселе, так и впредь ничего не узнает. Ведь у Сюрейи в его возрасте тоже имелись некие соображения и умозаключения на сей счет, почерпнутые из жизни и книг, уроки и опыт, выведенные из них, и своя мораль.

Эта мысль внезапно успокоила Неджиба. Он решил, что всему этому не стоит придавать столь важного значения, опираясь только на разум и опыт, что даже размышления об этом суть не более чем следование правилам. И, словно ища опоры, размышлял: «Да если и есть вина, то разве вся она на мне? Вовсе не на мне!» – но потом с горькой усмешкой пожалел: «Бедная Суад, я уж и тебя начал винить!»

«Но разве это не правда?» – продолжал он размышлять. Все это было таким грехом, что мог свершиться лишь с согласия и одобрения Суад, лишь если Суад того пожелает. Сколь бы сильно ни было его собственное желание, оно не могло привести к осязаемому результату, оставаясь вечно бесплодным и тщетным. Но одно лишь то, что Суад все знала и молчала, превращало ее в соучастницу, возлагая на нее не просто причастность, но главную ответственность.

Это желание, лишь с ее согласия, обретало еще более опасный характер. Что в таком случае? Мужчина, поступая столь неосмотрительно, оправдывал себя в неверности, но и не помышлял о том, какие силы, быть может, принуждали женщину и вели к такому исходу.

«И как устоять мужчине пред теми взорами?» – размышлял он.

Тогда ему вновь чудились те глаза, их волшебный блеск, их глубокий и темный зов, и он думал, что перед этой притягательной силой все умолкнет, и, говоря: «Даже умереть за нее – уже блаженство», – он был готов на все.

Ночь для Неджиба прошла в таких колебаниях и страстях. Проснувшись утром и увидев погоду ясной, он с нестерпимой болью ощутил, как ноет сердце от муки, что он не сможет поехать к ним, так как сказал им, что уедет в Стамбул. Зачем он поступил столь глупо? Чего еще он хотел помимо Суад? После того, как он завладел всей жизнью и душой такой женщины, очаровал ее, узрев в ней столько признаков преданности и верности, чего же более он желал? Если он оказался в пропасти, зачем вменять это в вину ей? Разве она сама не страдала от того, что их положение было невозможно продлить?

Вновь страстно, безрассудно, без меры и расчета влюбленный в Суад, вновь обезумевший от любви к ней, не знающий, что делать, мучимый болью от того, что хочет уехать и не может, – Неджиб вспомнил о вчерашней прогулке с ней по этим местам, и это, словно яд, опьянило его; вчерашние радости стали ранами.

Неджиб дошел до деревенского кладбища. Он вспомнил, как они вчера, беседуя о том, как оно ухожено и чисто, немного побродили здесь, и теперь, прислонившись к дереву и глядя на могильные камни, он подумал о том, о чем не думал вчера: о вероятности того, что когда-то и ему суждено умереть… Он размышлял о том, что он, Неджиб, – лишь мимолетный гость в этом мире, и как жаль и не стоит труда портить это пребывание такими горестными и мучительными вещами.

– Если те, что теперь уже прах и глина, в жизни своей, как и я, были предназначены для такого счастья, но отвергли его по каким-то основательным причинам или пустым причудам, – что же они выиграли? – с горечью пробормотал он.

Да, что же они выиграли? Если и те и другие в конце концов становятся одной и той же землей, одной и той же глиной – чему послужило безумие попрания счастья ради некоего результата? Была ли жизнь столь прочна, стоила ли она таких великих жертв, самоотречений, тяжкого чувства долга? Не был ли это всего лишь закон, установленный для благоденствия и спокойствия людей, особенно человечества, придуманный для сокрытия неизбежных трагедий? В этой борьбе человека с обществом кто же вновь побежден, кто все еще проигрывает? И зачем приносить в жертву великое счастье, что не выпадает на долю даже одного человека из тысячи, зачем насильно губить жизнь ради таких необоснованных законов, если конец ее все равно – смерть? Да и человечество, да и природа разве не толкают и не ведут человека к этому? Думая о том, как основательны, прочны и, главное, естественны потребности, как страшен и велик этот закон, – он находил вчерашние страхи если не пустыми, то бесполезными.

Считая все, кроме любви, суетным и хватаясь за жизнь, он шел, упоенный жаждой и огнем взять от нее столько радости и счастья, сколько можно дать и взять, – потребностью прожить столько, сколько отпустит ему жизнь. С желанием уйти, отправиться туда, увидеть Суад, его Суад, поклоняться ей, – Неджиб шел быстрыми шагами, теряя голову, и, вскочив в первый попавшийся экипаж, указал рукой вперед, вперед – да, словно он ехал в свое будущее.

Суад он застал одну с няней и увидел в ее глазах такую явную радость и веселье от его нежданного визита, что сердце его внезапно забилось