Сентябрь - Мехмет Рауф

Неопределенные «ничто» последних дней, что прежде, приумножая поэзию и романтику, ввергали его в сомнения и отчаяние, теперь, своей надежностью и реальностью, дарили Неджибу радость обетованного соединения. Сомнение «Откуда знать?», что приходило и давило его радость, когда он твердил: «Для меня, только для меня!»; тревога «Что будет?», которая убивала его в самые радостные мгновения, – все это теперь исчезло, уступив место уважению и преданности двух сердец, безмерно любящих друг друга, доказывающих это, и их производным: наклонам, взглядам, улыбкам.

У них уже не было ничего тайного, отдельного друг от друга. Для Неджиба все было настолько ясно, что его наблюдения о том, что с Сюрейей у Суад дело обстояло иначе, доставляли ему безумное счастье. Были даже такие вещи, о которых Сюрейя не ведал, но которые знали Неджиб и Суад, – и это словно проявляло и приумножало силу и страсть их связи, повергая их в исступление.

Живя так, творя счастье из всего, он изнывал от печали, что однажды эта жизнь кончится. Но в глазах Суад была такая бесконечная лазурь, что, глядя в них, он задыхался от желания закричать: «Но знаешь ли ты, я на все готов ради тебя, на все!»

В случайных встречах, в прощаниях у них бывали такие взгляды, что они трепетали от чувств благодарности и обожания. От осознания, что лишь они могут осчастливить друг друга и делают это, – от потребности, рожденной этим знанием, от чувства уверенности, что они, вместе или врозь, всегда мыслят друг о друге и счастливы этим, – даже расставания становились счастьем. Находясь порознь, они не расставались в полном смысле этого слова. Пламенная связь между ними становилась еще теснее, эта связь повергала их в исступление каплей печали и тоски разлуки. Они жили в волнении этих секунд, проходящих в счастье осчастливить существо, у которого нет иной мечты, иной мысли, иной надежды, кроме возлюбленного. Они жили в спешке, в желании умчаться туда, вновь потерять сознание в тех взорах. Тогда разлука обретала трепет волнения пред новым свиданием. Можно было сказать, что среди других они любили друг друга еще сильнее и еще откровеннее провозглашали это, ибо наедине их по-прежнему изнуряла тревога за сохранность своей чистоты. Однако оба привыкли к этому, и случалось, они рассказывали друг другу что-то, признаваясь в своих первых воспоминаниях.

Когда Неджиб рассказывал Суад, как сердечно привязался к ней, почему полюбил ее, – повествуя медленно, едва слышными, отрывистыми словами, – она замирала над своим шитьем, занятая, словно совсем не слушая его. Это дошло до того, что они начали бояться смешать две этих фазы своей жизни. Они трепетали от страха забыться и совершить оплошность при Сюрейе и няне. Например, если прежде за столом Суад говорила: «Почему вы не взяли это, Неджиб Бей?» – то теперь в ее слова вплетался взгляд, лишь умоляющий и настаивающий, – и однажды вечером Сюрейя вмешался в этот разговор лишь своим взглядом, но оба побледнели и окаменели. В такие моменты Неджиб, скрывая свое волнение, стараясь казаться естественным, подыскивая ненужные слова, проводил дурные мгновения, недовольный собой и ими.

Когда Неджиб и Суад, плененные своими чувствами, увлекались, подобные удары служили предостережением. Неджиб сам чувствовал, что совершаемое, как ни назови, как ни приукрась, – не есть добро. И вот, препятствуя себе, он не мог избавить душу от этой мерзости. Под этими взорами Сюрейи он не мог сохранить силу сопротивления, не мог скрыть, сколь запятнана и уязвлена их любовь. Да, при всех своих благих намерениях, при всех возвышенных стремлениях, это не казалось ему добродетелью, а приносило в сердце только подавленность и тоску.

Неджиб вышел из комнаты и под воздействием этой мучительной мысли, оставшись один, предавался еще более горьким размышлениям, в которые вмешивались темные и смутные чувства, подвергаемые скрупулезному анализу. Порой он строил странные и дикие философские измышления. Поскольку Неджиб все еще упорствовал в мысли, что природа все направляет к любви и соединению, а препятствия по сути – лишь выдуманные, неосновательные опасения или даже бесполезные оценки, он не понимал, отчего сам остается столь несчастным и подавленным, и сердился на свою слабость и безволие.

Хотя он был решительно настроен оградить свое существо от всяких преград ради ожидаемого и обещанного счастья, постановить, что все, кроме любви, суетно, и не придавать значения ничему иному, он, повинуясь некоторым неодолимым чувствам, приносил в жертву и это, довольствуясь духовной стороной любви, и, принося ей в жертву все, вновь страдал от этого.

Рядом с Сюрейей ему хотелось воскликнуть: «Нет, не смотри на меня так, Сюрейя, не смотри с такой любовью и мягкостью!.. Ах, если бы ты знал…»

Особенно после того, как он всецело завладел Суад, видя, какую драгоценную собственность отнял у Сюрейи силой, Неджиб чувствовал себя совершенно неловко в его присутствии.

Порой размышляя и находя многое безосновательным, все же против воли уступал и покорялся и сам себе говорил:

«Неужели я заблуждаюсь и в своих мыслях?»

Но нет, это было умозаключение, основанное на последних выводах и доказательствах разума, логики, науки и философии.

Тогда, не в силах найти и дать ни смысла, ни причины, он готов был подумать, что нечто может быть истинным, не будучи прекрасным и добрым, что чувство оказывало более верное воздействие, нежели разум. Поскольку мы повинуемся более чувствам, чем разуму, Неджиб, понимая, что так называемые «общественные препятствия и порядки» касаются самой причины, ее необходимости и существования, – склонял голову:

«Да, вот она, честь, это несомненно она, честь!.. Я не только не признаю это слово, я совершаю «это», совершаю, так как вынужден, прогибаюсь под этим. Смотри, даже покоряясь, я все же полон боли. Как ни отрицай, эти вещи дурны, безобразны. По сути безобразны. И душа моя, и сердце мое не выносят этого уродства, этой порочности, – значит, честь есть, значит, честь существует!»

В то время как многие, не ведая истока и сути, преклонялись перед словом «честь» лишь в своих поступках, он, по логике событий, ощущал самую суть того, что означало это слово, и становился его рабом, и оттого оказывался рабом еще более покорным и смиренным, чем они. После этих размышлений, встречаясь с Суад, под ее тревожным, утонченным и преданным взглядом Неджиб смеялся над тем, что в одиночестве, в кошмарах и мраке ночей все видел в черном свете, видел, что действительность, слава Аллаху, не столь мучительна, как он воображал, и